Бораан. Свечу! Во имя любви к Богам, свечу!

Сиделка. Но у нас нет свечей!

Бораан. Как – нет свечей?

Сиделка. Они все сгорели во время потопа.

Даглер. Не желаете ли купить немного воска?

(Бораан лупит Даглера канделябром.)

(Даглер уходит, держась за голову.)

Горы сменились лесом настолько плавно, что я не понял, когда именно я наконец спустился с гор, даже после того, как повернул на север. Это при том, что они стеной нависали слева. Но наконец, я убедился, что больше уже не спускаюсь, а через какое-то время не могло быть никаких сомнений, что я нахожусь в самой чащобе, где неведомые мне деревья росли так тесно, что иной раз я с трудом между ними протискивался, а ветви склонялись так низко, что я вынужден был пригибаться, дабы сохранить физиономию в целости. Жуть.

Я повернул на север; стало легче, в лесу время от времени попадались поляны, хотя на этих полянах я видел Горнило, от которого болели глаза.

Не люблю лес. Я ненавижу деревья, я ненавижу кусты, мне категорически не нравятся тропинки, которые все время либо ведут совсем не туда, куда нужно, либо просто пропадают, не предоставив никаких объяснений и указателей. Когда я управлял территорией от имени Дома Джарега, позволь кто-либо из моих людей себе подобное поведение – я немедля приказал бы переломать ему ноги.

В Пуште всегда хороший круговой обзор, надо лишь поглядывать, что там такое движется в траве[77]. В горах – по крайней мере, в тех горах, где бывал я[78], – видно на несколько миль как минимум в двух направлениях. В городе, быть может, так далеко и не заглянешь, но всегда можно прикинуть, где в состоянии притаиться тот, кто задумал причинить мне вред. А в лесу только деревья и видны, что угодно может ударить откуда угодно; я ни на миг не мог расслабиться. Спать – сущая мука. Спустившись с гор, я три ночи провел в лесу и толком глаз не сомкнул. И это при том, что меня сторожили Лойош и Ротса. Все время на нервах. Когда я стану властелином мира, непременно устрою постоялые дворы у каждой тропинки. Если бы не Лойош и не возникающие изредка в поле зрения горы, я бы точно заблудился.

Я миновал несколько родников и ручьев. Один из них намеревался вскоре стать рекой, он жутко спешил, а течение было невероятно сильным для потока глубиной в фут и шириной футов в десять. Что ж, пусть его спешит дальше.

Нервничал я постоянно, однако никакой настоящей опасности вокруг, насколько мне известно, все-таки не имелось (хотя, говорят, в этих лесах охотятся дзуры). Я прошел, и хватит об этом. Деревья уменьшились и стали расти реже, трава меж ними воспряла, там и сям в пейзаже возникали здоровенные угловатые глыбы, словно горы вторгались на чужую территорию.

«Ну, кажется, мы неплохо движемся, Лойош, для тех, кто идет вслепую».

«Это точно, босс. И лишь скромность удерживает меня от уточнения, как мы это совершили».

«Угу».

Где-то через час мы вышли на тракт. Взаправдашний тракт. Я бы пустился в пляс, если бы умел. Приближался вечер, Горнило скрывалось за горами. Тени – очень резкие, почти что материальные, – были длинными, а ветерок холодил мне спину.

«Туда», – кивнул мой дружок, указывая направо. Поскольку горы возвышались слева, я бы и сам определил нужное направление, но не возразил и зашагал туда.

Какой же роскошью после гор и леса было идти по тракту, даже по такому неухоженному и безлюдному. Ноги возблагодарили меня, а заодно и левый бок, в который теперь не врезался эфес шпаги всякий раз, когда я поднимал левую ногу, перелезая через камень.

За час мне на глаза никто не попался, а из всего пейзажа выделялся лишь одинокий овин далеко в поле. Тени удлинялись, Лойош хранил молчание, мысли мои блуждали.

Думал я, разумеется, о Коти. Несколько недель назад я был женат. Еще несколькими неделями раньше – счастлив в браке, по крайней мере, так я думал. Всякий может ошибиться.

Странно, что я почти ничего не чувствовал. Шагать по дороге было приятно, после всех этих лазаний я оставался во вполне приличной форме, а ветер казался не слишком холодным. Я знал, что случилось со мной, – именно ЗНАЛ. Ну как если бы я смотрел на разъяренную толпу, которая мчится ко мне, видел, как она приближается, и знал, что она со мной сейчас сотворит. Ну вот и все, ага. Меня или зарежут, или порвут на кусочки. В любую секунду. Как интересно.

Пребывая в таком вот отстранении, я размышлял, сумею ли убедить ее снова быть со мной, и если сумею, то как. Я прокрутил аргументы так и сяк, они казались вполне убедительными. Наверное, они будут куда менее убедительными, если я на самом деле заикнусь Коти об этом. Но даже если удастся ее убедить, остается еще вся та политика, которая встала между нами первым номером.

И главное – обстоятельства сложились так, что я вынужден был спасти ее. Не знаю, смог бы я простить ее, сделай она для меня нечто похожее; не думаю, что она когда-либо меня простит. Жуткое бремя. Когда-нибудь попробую сбросить его.

А пока что я шагал в противоположном направлении, а где-то позади болтались те, кто желал разбогатеть, прикончив меня.

Нехорошо.

Как интересно.

«Река близко, Лойош?»

«Ветер меняется, босс. Не могу сказать».

«Ладно».

Надо заметить, пока ничто и близко не походило на мой прошлый визит в Фенарио. Впрочем, это было давно, и я тогда не уделял большого внимания пейзажам.

Внезапно – так внезапно, что это застало меня врасплох, – стало темно. То есть совсем темно. В небе имелись какие-то светящиеся точки, но освещения они не давали. Во всяком случае, для меня; лекарь (не драгаэрянин) как-то сказал, что ночное зрение у меня очень слабое. Это исправимо, но коррекция – сплошное мучение, и, напротив, имеется простенькое компенсирующее заклинание. Вот только прежде чем сотворить даже самое простое заклинание, надо убрать защиту, которая мешает плохим парням меня отыскать… Короче, я не решался, а значит, с точками света в небе или без них, оставался слепым. Интересно, я слеп именно потому, что не исправил зрение, когда можно было? До сих пор не знаю.

Сойдя с тракта на несколько шагов от обочины я, за отсутствием лучшего варианта, сбросил рюкзак, извлек одеяло и улегся. Лойош и Ротса позаботятся о ночных визитерах, а если появится что-то достаточно большое – по крайней мере, разбудят меня. Уже закрыв глаза, я обнаружил, что среди ночных визитеров есть громко жужжащие насекомые. Интересно, кусаются ли они? В поисках ответа я и уснул.

Наверное, все-таки не кусаются.

На следующий день я снова пустился в путь и через пару часов повстречал воз, доверху забитый сеном; правил возом юнец. Я поприветствовал его, он остановил лошадь – одну из самых здоровущих, что я прежде видел, – и поздоровался в ответ. Кажется, юнца удивили сидящие у меня на плечах джареги, но вежливость взяла верх.

– Как добраться до Бурза? – спросил я.

Он указал в том направлении, куда я и шел.

– Через мост и потом еще немного, там дорога разветвляется и стоит указатель. Вскоре почувствуете запах.

– Годится, – решил я и вознаградил возчика парой медяков. Он постучал себя по лбу, что я счел знаком благодарности, и продолжил путь.

Тут я понял, что как-то чересчур расслабился, и надо бы усилить бдительность. А потом сообразил, что принимаю сие решение где-то в двенадцатый раз после того, как спустился с гор.

«Я чувствую себя в безопасности, Лойош. Как будто никакой опасности и нет. Не уверен, стоит ли доверять этому чувству».

«Не знаю, босс, но у меня то же самое ощущение».

«Как будто мы вне досягаемости?»

«Ага».

«Пожалуй, так и есть, но давай не будем слишком на это полагаться».

Я добрался до моста – он возвышался над потоком футов двадцати шириной – и прошел «еще немного», что вылилось практически в остаток дня. За мостом тракт определенно улучшился, здесь за ним следили. Пару раз я останавливался погрызть хлеба с сыром и колбасками, купленными в Саэстаре (в деревне, а не в горах). Хлеб уже черствел, но все лучше, чем натощак. Я заметил, что лес, который вроде бы остался позади, снова вернулся, по правую руку от тракта. Или это другой лес? Надо бы раздобыть карту; хотя они тут, говорят, большая редкость и обычно далеки от достоверности.

За несколько часов пути лес приблизился, но все-таки держался в стороне. Да, я понимаю, это тракт проложили в обход леса, но я-то говорю так, как сам видел, понятно? Наконец обнаружилась развилка, и там был указатель, там, где ему и следовало находиться, на толстом деревянном столбе.

Я последовал указаниям. Тракт, прижимаясь к лесу все теснее, шел через невысокие холмы, между которыми аккуратно колосилось нечто мне незнакомое. Все больше овинов и иных сельскохозяйственных сооружений. Свежевыкрашенные домишки выглядели вполне прилично. Я старался не смотреть на местных свысока оттого лишь, что они строят все из дерева; это у меня от долгой жизни среди драгаэрян. Если взглянуть непредвзято, достаток у здешних жителей был получше, чем у тех, кто обитал под Адриланкой. Интересно, что бы сказала Коти, намекни я ей о чем-то подобном?

Тени удлинялись, Горнило готовилось скрыться за горной цепью, но пока все еще светило мне в спину. Справа доносился легкий гул, и вскоре я обнаружил, что дальше с той стороны вдоль тракта протекает приличных размеров река.

Горнило опускалось за горы. Темнело. Какой-то свет все еще пробивался, но надо бы привыкать, насколько быстро тут темнеет и насколько темно становится. Мне никогда не приходило в голову, что затянутое облаками небо Империи обеспечивает не только постоянную тень, но и постоянное освещение; однако, похоже, так и есть. Прошагав еще милю, я недовольно подумал, что мне предстоит еще одна ночь под открытым небом.

Тракт, извиваясь, вполз на очередной холм. Вдали показался огонек.

«Лойош, проверь».

Это действительно было «вдали», пока Лойош вернулся, я прошел почти милю, а ведь огонек мог оказаться чем угодно, от костра до…

«Как раз то, что тебе нужно, босс. Маленький уютный постоялый двор. А неподалеку – городок, и, судя по запаху, тот самый, который ты искал».

«Ты только что заработал прощение за последние девять проступков, которые требовали прощения».

«Кстати, о запахах. Там у них, похоже, хорошая кухня, босс. Не забывай о друзьях».

Пока я добрался до двери, уже совсем стемнело. Единственный свет пробивался из двух окошек, затянутых промасленной бумагой, и осветить мне вывеску он определенно не мог. Ну и ладно, изнутри доносились смех и голоса, и аромат плохого пива и доброй еды, более сильный, чем та вонь от (вероятно) бумажной фабрики, которую я начал чувствовать последние несколько сотен шагов.

Силой воли я превозмог урчание желудка и на минутку остановился под окном, давая глазам привыкнуть к свету. Затем я открыл тяжелую дверь, вошел и сразу шагнул в сторону. Мне уделили пару взглядов, и еще несколько получили Лойош и Ротса, пока я осматривался. Два этажа, задняя дверь, но большую часть здания занимал как раз этот зал. Справа – длинная полированная стойка на полстены, а в зале несколько дюжин выходцев с Востока – в смысле людей – сидят за столами, стоят вдоль стойки или просто подпирают стены.

Я подошел к стойке, и вскоре ко мне подошел средних лет человек, пузатый и в безрукавке, которая выставляла напоказ внушительные бицепсы. Прежде чем я успел что-либо сказать, он указал подбородком на моих дружков и заявил:

– Уберите этих тварей отсюда.

Я смерил его взглядом. Сильный, но не слишком проворный. Глаза у него были карими.

Через пару секунд он опустил взгляд.

– Бренди, – заказал я, – и еще поесть бы.

Он едва заметно кивнул, наполнил стакан и проговорил:

– Еду закажите у одной из девчонок.

Потом толстяк удалился к противоположному краю стойки. Я положил на стойку пару монет и подыскал себе незанятый кусок стены.

«Вульгарные предрассудки, босс. Позорище».

«Будьте начеку».

«Ну да, ну да».

Вскоре мимо прошла девушка, одетая в красное, синее и желтое, с аппетитными коленками и полным подносом кружек и кувшинов.

– Еды, – намекнул я.

Девушка остановилась, взглянула на рептилий у меня на плечах, превозмогла испуг и сказала:

– Есть жареная дичь, гуляш из баранины и охотничий гуляш.

– Охотничий гуляш.

Она кивнула, окинула взглядом зал.

– Кажется, сидячих мест не осталось.

– Ничего, постою.

Она через силу улыбнулась, повернулась и ушла. Я воспользовался своими отточенными наблюдательными способностями и проверил, насколько аппетитно ее коленки выглядят сзади. Не хуже, чем спереди.

Только теперь до меня дошло, что при всем обилии народу женщин в зале нет, лишь три подавальщицы. Не знаю, что это значит, но отметить нужно.

Я ловил обрывки разговоров. Ничего интересного, но говорили по-фенарийски, и чистый говор немедля заставил меня скучать по деду, хотя мы всего несколько дней как расстались.

А потом коленки вернулись, доставив большую миску охотничьего гуляша, большую ложку и ковригу черного хлеба; семья из Южной Адриланки могла бы питаться этим неделю. Я поставил стакан на полочку, явно прибитую к стене для подобной цели, расплатился и взял снедь. Девушка внимательно изучила драгаэрские медяки, но приняла их без возражений.

Гуляш состоял из свинины (нет, я не знаю, почему тут блюда из свинины зовут «охотничьими», если только это не самая нежная кабанятина в истории кулинарии), лука, разнообразных грибов, каких я прежде не пробовал, трех сортов перца, фасоли, моркови и каких-то еще бобов. Хлеб еще хранил тепло печи и на вкус был восхитителен. Когда я скармливал несколько кусочков джарегам, на меня снова начали посматривать, но никто не сказал ни слова; потому, наверное, что я единственный среди присутствующих открыто носил оружие.

Примерно на середине миски стол неподалеку очистился, и я смог усесться. Замечательно. Народ потихоньку расходился. Когда я доел, в зале оставалось с дюжину гостей, в основном пожилых, а разговоры велись теперь тихо-тихо. Запойные пьяницы. Знаю таких. Пари держу, тридцать часов спустя те же самые физиономии снова будут здесь.

Я подозвал подавальщицу. У этой тоже были аппетитные коленки; наверное, профессиональное требование.

– Здесь сдаются комнаты на ночь? – спросил я.

Глаза у девушки были темно-лиловыми. Необычно для Фенарио.

– Да. Поговорите с хозяином.

– Так и сделаю. А пока что – еще бренди.

Она ушла за моим заказом, а я медленно расслабился и подумал, как же я устал. Одна мысль о настоящей кровати, второй после расставания с Нойш-па, просто очаровывала.

Я посасывал бренди, наслаждаясь чувством усталости, за которой вскоре воспоследует отдых. Затем подошел к хозяину и спросил о комнате. Он покосился на джарегов, но утвердительно проворчал, получил серебряную державку и указал на дверь в дальнем конце зала.

За дверью была лестница, которая привела в коридор с несколькими дверями. Я открыл первую дверь справа, обнаружил кровать и плюхнулся на нее. Расплылся в улыбке, удовлетворенно вздохнул – и это все, что осталось в памяти.

Утром, когда я спустился в зал, хозяин уже был там. Он покосился на меня и снова занялся протиранием стойки. Я открыл дверь и глубоко вздохнул. Напрасно я это сделал. Груди и пятки Вирры, ну и вонища!

«Босс…»

«Знаю».

«Ротсе это не нравится».

«Привыкнем».

«Надеюсь, нет».

Пытаясь не обращать внимания на запах, я осмотрелся.

Вывеска у меня над головой изображала колпак в красно-белую полоску. Даже думать не хотелось, как называется заведение. Слева не было ничего. Ну то есть ничего, кроме колосящихся полей и тракта. Справа находился городок – несколько дюжин домов и прочих сооружений, и улицы между ними. Там же, между домами, проглядывала река, и причалы на реке, и барки, и лодки у этих причалов, а надо всем этим вставало Горнило, слишком яркое, чтобы я мог рассмотреть остальное.

В общем, я направился туда.

Народу на улицах было немного. Женщина в застиранном синем платье и ярко-ярко-желтых башмаках несла ребенка, направляясь в лавку; два старика сидели на низкой каменной стене перед узким домиком – кажется, вчера вечером я их видел; юноша в потрепанной шелковой шапчонке толкал тачку, нагруженную железным ломом, и совершенно при этом не торопился добраться туда, куда двигался.

Когда я проходил мимо стариков, они прекратили беседу и вежливо взглянули на меня. Впрочем, нет, не уверен, что дело было именно так. Я повернул направо, против ветра, в сторону пристани. Старики смотрели в ту же сторону, один спросил «Ну как оно, Янчи?», на что второй ответил нечто вроде «Дрыхнем помалу», если я верно расслышал. Затем они услышали мои шаги, переглянулись и встали, когда я проходил мимо. Я кивнул им, они мне, а затем вежливо отвели взгляды.

Ветер дул мне в лицо, когда я приближался к пристани. Большое каменное строение на том берегу откашливало дым. С той стороны тоже были пристань и барки. Я остановился и рассмотрел их получше. Выше по течению у пристани находилось нечто вроде загона для бревен, по крайней мере, другого названия мне в голову не пришло. Там была огорожа с воротами, и внутри плавали бревна.

Река разливалась довольно-таки широко, где-то на четверть мили. Некоторое время я просто смотрел на нее. Есть что-то успокаивающее в созерцании реки. Знаю таких, кого приводит в то же настроение океан, но лично я предпочитаю хорошую реку. Ребенком я стоял на Цепном мосту и часами глазел, как внизу течет река Адриланка. Эта река ни на что подобное не претендовала, «оживленного движения», как на Адриланке, тут и близко не наблюдалось, по крайней мере, сейчас; и все-таки она успокаивала.

Никогда не спрашивал Коти, как она относится к рекам. Как-то не до того было.

Отложив подальше былую знатность, я прошелся по ближайшей пристани и уселся на краю. Цвет воды был грязно-бурым, однако ее запахи, какими бы они ни были, не могли пробиться сквозь толщу овощной гнили от фабрики. Я созерцал реку так, словно должен был, словно это было делом. В том-то и дело, что нет. Я никому ничего сейчас не должен. Чуток любопытства, выяснить про семью моей матери, и чуток намеков, как взяться за это, – но ничего по-настоящему важного. Может быть, я задам несколько вопросов и подожду, последует ли хоть какой-нибудь ответ, но помимо этого смысл моей жизни сейчас был – не дать джарегам с ней покончить. Я стремился ОТ, а не К. Новый для меня опыт. Я не был уверен, что однажды, когда отстраненность пройдет, меня будет беспокоить его новизна.

Интересно, где я буду, когда это случится.

Надеюсь, я буду один.

Мне внезапно захотелось иметь при себе горсточку гальки, чтобы потихоньку швырять камешки в воду, слушать тихое «бульк» и смотреть, как разбегаются круги.

Я просидел так, наверное, часа два. Потом встал и вернулся в трактир, где мне удалось убедить хозяина дать мне краюху вчерашнего хлеба, козьего сыра, копченой колбасы и кофе с теплыми сливками, шоколадом и свекольным сахаром. В зале было душновато, и я уже собирался попросить хозяина открыть окно, однако вспомнил, почему оно закрыто.

Поев, я снова подошел к хозяину, который сидел на высоком стуле за стойкой, умостив затылок на стене и закрыв глаза. Услышав мои шаги, глаза он открыл.

– Меня зовут Влад, – сказал я.

– Инче, – отозвался он, чуть помолчав.

Я кивнул и счел, что пока этого хватит. А потом снова окунулся в вонь.

Незачем описывать последующие часы. Я гулял, здоровался с прохожими, знакомился с городом. Достаточно большой, вопреки первоначальному впечатлению, пара сотен почти одинаковых лачуг в дальнем конце, башмачник и галантерейная лавка, которые поддерживали их существование, и пустырь, на котором к выходному дню возникал базар. Лачуги были куда грязнее, чем крестьянские домишки за городом. Я видел многое, ничего не искал и ничего не нашел.

Когда тени стали длинными, я вернулся в трактир и перекусил жареной дичью, политой сладким вином. Пока я ел, появились две подавальщицы в простых крестьянских платьях. Они скрылись за дальней дверью, а через несколько минут снова появились, уже с открытыми коленками и с грудями, распирающими синие или желтые лифы. Темнокудрая девушка спросила, не желаю ли я чего-нибудь, и я заказал стакан местного красного вина, которое оказалось кисловатым, но в общем ничего.

Снаружи темнело, зал заполнялся народом. На этот раз я сидел у задней стены, и поскольку голод и усталость остались в прошлом, я уделил куда больше внимания окружающим.

Я легко опознавал тех, кто работал на бумажной фабрике, потому что одеты они были проще, чем крестьяне, которые ради удовольствия выпить вечернюю кружку разоделись в яркие синие, и красные, и желтые наряды; рабочие носили простого покроя темно-зеленые или коричневые блузы. Те, кто помоложе, – длинноволосые и гладко выбриты; те, кто постарше, – с усами и аккуратно подстриженными бородками. Среди рабочих таких имелось немного, старики в основном явно были из крестьян, лишь некоторые из которых еще не доросли до бритья. И по-прежнему ни одной женщины, кроме подавальщиц. Чем дольше я так сидел, тем более странным казалось, что так легко определить, кто есть кто и кто к какой группе принадлежит. Кстати, между собой группы не смешивались.

Впрочем, были и такие, кто ни к одной из групп не принадлежал. Парень со светлыми слезящимися глазами скалился направо и налево, даром что у него заметно недоставало зубов; он носил черные штаны, белую рубаху и синий плащ, а на пальцах блестело несколько колец. И еще один, в высоких сапогах, с длинными усами, которые опускались хорошо так ниже подбородка. И тип в голубом фетровом жилете, обтягивающем могучий торс, с чернильно-черной кучерявой шевелюрой ниже плеч.

«Что скажешь об этой троице, Лойош?»

«Не знаю, босс. Там, дома, я бы решил, что Щербатый и Усач – торговцы. А вот с Кучерявым непонятно».

«Вот и мне так кажется. А почему тут нет женщин?»

«Без понятия, босс. Может, спросишь кого?»

«Пожалуй, что так».

Пока я решал, что спросить, у кого именно и как бы к этому подойти, решение взял на себя тип в голубом фетровом жилете, который подошел к моему столу, покосился на джарегов у меня на плечах и спросил:

– Не возражаешь, если я тут подсяду?

Я кивнул на один из незанятых стульев.

«Кучерявый» мягко присел и махнул рукой; через минуту одна из подавальщиц возникла рядом и принесла ему фарфоровую чашечку, которой он мне и отсалютовал.

– Бараш Орбан. Зови меня Орбан.

– Мерс Владимир, – соврал я, приподняв собственный стакан. – Влад.

Он прищурился.

– Мерс? Интересное имя.

– Ага, – сказал я.

Он опрокинул чашечку и зажмурился, вздрогнул, дернул головой и улыбнулся. Я сделал глоток.

– Что ты пьешь?

– Ракию. Сливовое бренди.

– А. Следовало бы догадаться. У деда тоже был такой вид, когда он пил эту штуку.

Он кивнул.

– Да, ракию импортируют с юга. Не знаю, зачем мы ее импортируем или зачем вообще ее пьют. Проверка на мужество, наверное, – ухмыльнулся он. У Орбана все зубы были на месте и очень белые.

Я фыркнул.

– Местная палинка хороша и, по мне, безопаснее.

– Мудро, – проговорил он. А потом добавил: – Прости, но в твоей речи слышится нечто иноземное…

Я кивнул.

– Я пришел издалека.

– И все же имя у тебя явно местное.

– Разве? – сказал я. – А я и не знал.

Он кивнул.

– Впрочем, неудивительно, – добавил я. – Моя семья отсюда.

– Семья или родня?

На фенарийском это два слова, и различие между ними сильнее, чем в Северо-западной речи.

– Родня, – поправился я. – А ты знаешь кого-то, кто мог бы быть моим родичем?

– Хм. Надо подумать. Это довольно большой город, знаешь ли.

Вранье.

– Пожалуй.

Через минуту я добавил:

– Извини, что так отзываюсь о твоем городе, но он воняет.

Он улыбнулся.

– Пожалуй. Но поверишь ли, вскоре напрочь перестаешь это замечать.

– Наверное, ко всему можно привыкнуть.

– Точно.

– Слушай, а можно вопрос?

– Валяй.

– Почему здесь нет женщин?

Его глаза округлились.

– А что, там, откуда ты, женщины заходят в пивные?

– Если хотят выпить.

– Ясно. В общем… тут такого не бывает.

– Почему?

– Ну, потому что… – Орбан нахмурился и, кажется, искал нужное слово. – Потому что это было бы неправильно, – наконец проговорил он.

Я кивнул и не стал развивать тему.

– А чем ты занимаешься?

– В смысле? А. Экспортом и импортом крепких наливок.

– Так ракия на твоей совести?

Он улыбнулся и кивнул.

– Потому-то я ее и пью.

– Человек высоких нравственных принципов. Понимаю.

– Не таких уж высоких; я все-таки торговец. – Он махнул подавальщице и заказал следующую порцию. – Давай спрашивай дальше. Кажется, сегодня у меня много ответов.

– Ладно, – промолвил я. – Почему улицы такие широкие?

– То есть?

– Шире, чем я привык. Гораздо шире.

– Хм. Ну, улицы, к которым ты привык… а почему они гораздо уже?

– Честный вопрос, – кивнул я, – но это у тебя сегодня много ответов.

Он улыбнулся – той улыбкой, которая изображает, будто бы улыбающийся только что проиграл очередной круг. Выпивка прибыла, Орбан поднял чашечку и провозгласил:

– Добро пожаловать в наш город и в наш край, бойор.

Я моргнул.

– Бойор? Почему ты так меня называешь?

– О, никаких подвохов, клянусь чистыми коленками Дороати. Ты привык повелевать и ожидать подчинения.

– Да ну? – проговорил я. – Занятно.

– Не говоря уже о довольно длинной железке у тебя на боку.

– Да, кажется, здесь это необычно.

– Не хочешь, не буду об этом распространяться; но либо ты начнешь иначе ходить и почаще опускать взгляд, либо вскоре крестьяне, столкнувшись с тобой на улице, начнут кланяться, называть «господином» и уступать дорогу. Впрочем, – добавил он, – это если кто-то с тобой столкнется. Улицы-то у нас, как ты заметил, широкие…

Он посмеялся собственной изворотливости. Я улыбнулся, кивнул и отпил еще немного вина.

– А откуда это ты прибыл? В каких местах улицы узкие и женщины ходят по пивным?

– А. Извини, я думал, это очевидно. Я живу по ту сторону гор, в Драгаэрской империи.

– Ну, я так и подозревал, но уверенности не было, и я не знал, хочешь ли ты, чтобы об этом знали.

– Почему нет? Я что, первый, кто оттуда вернулся?

– Здесь? Первый, о ком я знаю. Парочку других я встречал, но они не останавливались в Бурзе. И выглядели они, в общем, не столь знатными персонами. По крайней мере, пока не достигли Фенарио, Эсании или Арентии, где обнаружили, что обладают магией, какой ни у кого нет.

– Хм. Я об этом даже не думал.

– Разве? Думаю, у тебя подобная магия есть.

– Ты так хорошо разбираешься в магии?

Он пожал плечами.

– Лучше некоторых. Ты знаешь о нашем Искусстве; я вижу в тебе его следы. Та магия настолько отличается?

О да.

– Настолько – нет, пожалуй, – ответил я.

Он кивнул.

– Само собой, я не знаю, следуешь ты свету или тьме; они тоже не так отличаются, как многие думают.

Я кивнул, хотя не знал, что это значит. Потом спросил:

– А что обычно бывает с такими людьми? Ну, которые обнаружили, что владеют магией, какой ни у кого нет?

– Обычно они становятся мелкими владетелями, пока их, так сказать, не сбросят с небес на землю, – ты понимаешь, о чем я. Но в здешних краях таких не случалось, не при мне, по крайней мере. И это хорошо, потому что король никогда не уделяет должного внимания столь отдаленным западным пределам, а разбираться с подобными пришлецами приходится именно королю.

Я кивнул.

– Что ж, если тебя именно это беспокоило, расслабься. Меня не слишком привлекает карьера мелкого владетеля. Или крупного, если на то пошло.

Орбан внимательно на меня посмотрел:

– Да, пожалуй, ты не из таких.

Я не был уверен, как к этому относиться, и опять же решил не развивать тему.

Мы выпили еще немного, затем он сказал:

– Поздно уже. Мне пора.

Я спросил:

– Ты мог бы что-то узнать про моих?

– О, конечно. Кое-кого спрошу, а там посмотрим.

– Был бы весьма тебе признателен, – проговорил я. – Где и когда встречаемся?

– Здесь нормально. Где-нибудь днем?

– Обед с меня, – пообещал я.

Он улыбнулся и встал.

– Увидимся.

Орбан ушел, а я допил вино и немного поразмышлял.

«Кто он, как ты думаешь, Лойош?»

«Не уверен, босс. В конце концов, есть шанс, что он именно тот, за кого себя выдает».

«Ни единого шанса».