21 августа 1745 года Екатерина встала в шесть утра, и, пока она принимала ванну, в покои неожиданно вошла императрица, чтобы собственноручно осмотреть обнаженную великую княгиню, которая должна была подарить наследника российскому престолу. Без малейшего смущения осмотрев девушку, Елизавета заключила, что та «пригодна к службе, которую надлежит исполнить во благо России». Пока фрейлины одевали невесту, императрица и придворная парикмахерша обсуждали, какая прическа подойдет лучше всего, чтобы удерживать тяжелую корону. Елизавета контролировала каждую деталь. Иоганне было позволено присутствовать, но вмешиваться она не могла.

Свадебное платье было сшито из серебряного глазета, с широкой и длинной юбкой, плотно облегающим корсетом, затруднявшим дыхание, и короткими рукавами. Швы, края и шлейф были вышиты серебряными розами. На плечи Екатерины накинули такую тяжелую мантию, что она едва могла двигаться. Императрица сама подобрала самые великолепные драгоценности, чтобы украсить невесту, и лично водрузила на ее голову диадему великой княгини, усыпанную бриллиантами. В полдень Екатерина с Петром и Елизаветой сели в императорскую карету, запряженную восемью белыми лошадьми, и в сопровождении длинной процессии медленно проехали по улицам Санкт-Петербурга.

Венчание прошло с величайшей пышностью в Казанском соборе[15]. Екатерина запомнила лишь ее продолжительность и невыносимую тяжесть короны, вызвавшую у нее сильнейшую головную боль. Позже она писала: «Церемония длилась четыре часа, в течение которых невозможно было присесть ни на минуту. Не преувеличу, если скажу, что у меня затекла спина от всех реверансов, которые мне пришлось делать, обнимая бесконечное количество дам…»

Она также никогда не забудет разочарование брачной ночи, когда осталась одна в спальне, дожидаясь мужа. Он явился пьяным и, завалившись рядом с ней на кровать, засмеялся: «Как бы позабавились мои слуги, увидев нас вдвоем в постели». А затем сразу уснул. Екатерина же не сомкнула глаз, терзаясь мыслями, что ей теперь делать в такой ситуации. Никто никогда не говорил с ней о сексе или о том, чего от нее ждут в первую брачную ночь. За несколько дней до свадьбы она пыталась расспросить об этом своих фрейлин, но не получила ни одного ответа. Когда же она обратилась с этим вопросом к матери, которая сама вышла замуж в 15 лет, та вместо ответа «строго отчитала ее за непристойное любопытство».

Следующие ночи ничем не отличались: Екатерина ложилась рядом с мужем, но тот оставался равнодушным. В своих «Мемуарах» она призналась: «Все продолжалось в таком духе без малейших перемен в течение следующих девяти лет». Поведение великого князя тоже не улучшилось: «Мой милый супруг вовсе не обращал на меня внимания, целыми днями играя в солдатиков со слугами у себя в комнате, заставляя их маршировать или переодеваться 20 раз в день. Я только и делала, что зевала от скуки, не имея ни единой души, с кем можно было бы поговорить». Через две недели после свадьбы Петр со снисходительной улыбкой впервые заговорил с ней и сообщил, что влюблен в Екатерину Карр, одну из фрейлин императрицы.

Екатерина приняла это новое унижение со стороны мужа с привычным для нее самообладанием и зрелостью, несмотря на свои 16 лет. Хотя она считала, что Петр выдумал всю эту историю, чтобы оправдать свое равнодушие к ней, в своих «Мемуарах» она написала: «Я была вполне расположена полюбить моего новоиспеченного супруга, и, чтобы этого добиться, ему хватило бы лишь немного доброты. Но в первые же дни нашего брака я пришла к печальному выводу. Я сказала себе: „Если ты полюбишь этого человека, то станешь самым несчастным существом на свете. Со своим характером ты будешь ждать взаимности, а этот человек едва смотрит на тебя, говорит только о куклах и уделяет больше внимания любой другой женщине, нежели тебе. Ты слишком горда, чтобы жаловаться, поэтому держи при себе любые чувства, которые ты могла бы испытать к этому господину; думай о себе, милая девочка“».

Празднования по случаю свадьбы длились десять дней и превратились в нескончаемую череду балов, маскарадов, опер, торжественных банкетов и ужинов. После завершения торжеств принцесса Иоганна Гольштейн-Готторпская была изгнана и отправлена обратно в Германию. Она отсутствовала уже 20 месяцев, и, хотя муж неоднократно просил ее вернуться, она всякий раз сообщала, что ее долг – быть рядом с дочерью, «чтобы наставлять ее и наблюдать за ее браком». Ее чрезмерные амбиции, интриги и политические заговоры окончательно исчерпали терпение императрицы. Для Екатерины, несмотря на все ошибки, совершенные ее матерью, это было печальное расставание, особенно в разгар брачного кризиса, когда она чувствовала себя покинутой всеми и глубоко несчастной. Екатерина всегда будет благодарна ей: именно ее стараниями и усилиями скромная немецкая принцесса стала великой княгиней, а затем и императрицей России.

Когда мать Екатерины покинула двор, императрица Елизавета стала относиться к молодой великой княгине с враждебностью. Прошло девять месяцев после пышной свадьбы, а признаков беременности все еще не было. Императрица винила Екатерину в том, что та не могла подарить ей наследника, и эта проблема не давала ей покоя.

В 1741 году Елизавета захватила российский престол, положив конец правлению малолетнего императора Ивана VI и регентству его матери, немецкой принцессы Анны Леопольдовны. Несчастному ребенку было всего 15 месяцев, когда его разлучили с семьей и заточили в крепости. Но для Елизаветы этот беспомощный младенец, томившийся в тщательно охраняемой темнице, представлял серьезную угрозу. Если Екатерина и Петр не произведут на свет потомков, могло возникнуть опасение, что Ивана освободят и вновь возведут на престол.

Для канцлера Бестужева, который всегда выступал против брака между двумя немецкими принцами, проблема заключалась в другом. После того как он разоблачил интриги Иоганны, он начал подозревать ее дочь Екатерину в тайных сношениях с королем Пруссии Фридрихом. Великий князь Петр также восхищался этим монархом, поэтому Бестужеву не составило труда убедить императрицу в необходимости установить строгий надзор за молодой четой и изолировать их от внешнего мира.

Кроме того, он рекомендовал назначить для Екатерины энергичную и преданную императрице даму, которая следила бы за ее поведением и помогала ей справляться с супружескими трудностями. Выбор Бестужева пал на двадцатитрехлетнюю Марию Чоглокову, троюродную сестру императрицы – женщину безупречной добродетели. Екатерина невзлюбила ее с первого взгляда. В течение следующих семи лет ее надзирательницей была эта шпионка с «ледяным взглядом», по словам великой княгини, «простоватая, злобная, капризная и крайне корыстная».

Императрица Елизавета Петровна, к которой Екатерина сначала испытывала глубокое восхищение и искреннюю привязанность, теперь стала ее злейшим врагом. Если раньше она идеализировала ее и даже считала своей «второй матерью», то теперь ей предстояло увидеть ее в самом ужасном обличье. Когда госпожа Чоглокова доложила, что великая княгиня приняла ее без особой радости, Елизавета в ярости ворвалась в покои Екатерины и увела ее в отдельную комнату, где впервые заговорила с ней наедине и без свидетелей.

После длинного потока упреков и обвинений императрица набросилась на нее с претензиями, утверждая, что именно по вине Екатерины их брак с великим князем до сих пор не был исполнен. Екатерина расплакалась, но та продолжала повышать голос, говоря: «Если ты не любишь великого князя, – это твоя вина; я ведь не выдавала тебя замуж против воли; я прекрасно знаю, что ты влюблена в другого». И еще множество подобных ужасов, из которых половину я уже забыла, писала Екатерина. Видя ее в таком бешенстве, Екатерина подумала, что в любой момент императрица может ударить ее, так как она не раз видела, что Елизавета в гневе поднимала руку на своих служанок.

«Я вернулась в свою спальню, все еще плача, думая, что смерть лучше такой жизни, полной преследований. Я взяла большой нож и легла на диван с намерением вонзить его себе в сердце. В этот момент в комнату вошла одна из моих горничных, бросилась на меня и вырвала нож», – вспоминала Екатерина в своих «Мемуарах».

В этот тяжелый период, когда Екатерина чувствовала себя совершенно одинокой и покинутой всеми, ее постигло еще одно горе, глубже погрузившее ее в уныние. В марте 1747 года внезапно скончался ее отец, принц Кристиан Август. Екатерине тогда было всего 17 лет, и с отцом она не виделась уже три года.

Екатерина не могла даже писать письма отцу: императрица и канцлер запретили ей это, поскольку отношения между Пруссией и Россией переживали не лучший период. Глубоко потрясенная вестью о смерти отца, она заперлась у себя в покоях и не переставала плакать целую неделю. Когда Елизавета заметила, что Екатерина не выходит из своей комнаты, она послала к ней госпожу Чоглокову с приказанием передать, что великой княгине не дозволено оплакивать кого-либо более одной недели, «потому что, в конце концов, ваш отец не был королем». Екатерина же с болью в сердце ответила: «Может, он и не был королем, но он был моим отцом».

В конце концов ей пришлось снова появиться на публике. Она выглядела столь удрученной, что императрица разрешила ей носить траур в течение шести недель.

Екатерина и Петр все более отчуждались и изолировались. Ограничения, наложенные на них, ужесточились, когда в те же дни Бестужев назначил наставником Петра мужа госпожи Чоглоковой. «Это был ужасный удар для нас, – писала Екатерина, – потому что он был надменный идиот, грубый, глупый, самодовольный, злобный, напыщенный, замкнутый, молчаливый, никогда не смеявшийся человек, которого все боялись».

Супруги Чоглоковы запретили всем, даже самым близким друзьям, входить в личные покои Екатерины и Петра. Императрица Елизавета уволила всех молодых фрейлин великой княгини, включая ее любимицу Марию Жукову. «Я веду такую жизнь, от которой десять человек сошли бы с ума, а двадцать умерли бы от тоски», – признавалась Екатерина. Ее мучили депрессия и постоянные головные боли.

Императрица была убеждена, что, изолировав молодую пару, добьется их сближения и, наконец, появления наследника. Но восемнадцатилетний Петр все еще играл в своей комнате в деревянных солдатиков и миниатюрные пушки. Днем он прятал игрушки под кроватью, но после ужина, когда супруги уходили в свои покои, он просил жену принять участие в его «сражениях».

К этому времени великая княгиня была почти уверена, что ее супруг импотент, но она и не тосковала по его поцелуям и ласкам – он вызывал у нее отвращение. Одним из его развлечений было жестоко издеваться над своими охотничьими псами, спавшими в той же комнате, или вешать на миниатюрной виселице, сделанной им самим, огромных крыс.

Прошло уже семь лет с тех пор, как Екатерина вступила в брак, а она все еще оставалась девственницей. Ее муж по-прежнему ее игнорировал, все больше пил и предпочитал оставаться в мире детства и фантазий.

Именно тогда великая княгиня почувствовала влечение к красивому придворному – Сергею Салтыкову, камергеру великого князя Петра Ульриха. Семья Салтыковых принадлежала к одному из древнейших и знатнейших родов России. Когда Екатерина обратила на него внимание, он уже два года был женат на фрейлине императрицы Елизаветы. Салтыков был «красив, как рассвет», мужественный, со смуглой кожей, среднего роста и стройного телосложения – полная противоположность ее мужу. Его брак остался лишь формальностью, и он с удовольствием покорял сердца прелестных дам при дворе, легко поддававшихся его обаянию и искусству обольщения.

Салтыков заметил, как страдает великая княгиня от равнодушия супруга и как одинока она была в своей «золотой клетке». Еще больше его возбуждало то, что за Екатериной постоянно следили, и она казалась ему особенно желанным трофеем.

Летом 1752 года дворянин Николай Чоглоков пригласил Екатерину, Петра и их молодую свиту на охоту на одном из островов на Неве. Среди гостей оказался и Сергей Салтыков, не упустивший момент, чтобы признаться великой княгине в любви. Во время сильной бури, когда все оказались заперты в доме, он продолжил наступление. Екатерина, испытывая к нему сильное влечение, позже писала: «Он уже считал себя победителем, но для меня все было совсем не так. Тысячи тревожных мыслей не давали мне покоя. Я думала, что смогу управлять как его страстью, так и своей, но теперь поняла, что это будет трудно либо вовсе невозможно».

Екатерине было 23 года, когда она впервые познала радость плотской любви в объятиях опытного любовника Салтыкова. После семи лет пренебрежения со стороны мужа она почувствовала себя свободной и счастливой. Ее единственной тревогой было, чтобы никто не узнал, хотя ее супруг Петр с самого начала знал об этом романе. Вместо того чтобы ревновать, он воспринял это как мимолетную прихоть и не придал ей никакого значения.

Сергей, которого великая княгиня описывала как «красивого соблазнителя и демона интриг», начал беспокоиться, что Екатерина может забеременеть, ведь официально она все еще считалась девственницей, и тогда его положение как любовника стало бы весьма щекотливым. Во время веселого ужина, устроенного Салтыковым и другими друзьями великого князя, разговор зашел о плотских удовольствиях. Когда Петр, находившийся под действием алкоголя, признался, что не способен их испытывать, Салтыков посоветовал ему сделать небольшую операцию, чтобы избавиться от своей проблемы. Дело в том, что, помимо своей незрелости и психических отклонений, Петр страдал от «небольшого изъяна», который не позволял ему совершить супружеский долг: у него был фимоз[16]. В ту же ночь великий князь был прооперирован придворным хирургом и избавился от своего недуга.

В декабре 1752 года Екатерина уже была беременна от Салтыкова, но никому об этом не сказала. Ее начинало беспокоить странное поведение любовника, который, по ее словам, «становился рассеянным, временами самодовольным, заносчивым и распущенным – это ее раздражало». Сергей объяснял свое отстраненное поведение тем, что им нужно быть осторожными и не вызывать подозрений. Но Екатерина была в отчаянии – она любила его и хотела наслаждаться его обществом.

В конце года Екатерина и Петр вместе с императрицей и двором отправились из Санкт-Петербурга в Москву. Великая княгиня ехала день и ночь в санях, и на одной из станций, недалеко от города, у нее случился выкидыш.

В мае 1753 года, спустя пять месяцев после выкидыша, Екатерина снова была беременна. На этот раз она больше заботилась о себе и провела несколько недель в загородном имении под Москвой, ограничиваясь прогулками пешком по окрестностям и отдыхом. Вернувшись в город, она начала чувствовать сильные схватки и вновь потеряла ребенка – на этот раз выкидыш был особенно тяжелым. «В течение тринадцати дней моей жизни угрожала опасность, так как подозревали, что часть последа не вышла… Наконец на тринадцатый день все произошло само по себе и без боли… В результате этого случая меня заставили провести шесть недель в своей комнате, в невыносимой жаре».

Императрица Елизавета, казалось, была сильно потрясена этой потерей и часто навещала великую княгиню. Уже давно она знала о романе Екатерины и Салтыкова и молча его одобряла, надеясь, что любовник подарит Екатерине ребенка, которого никогда не сможет дать ей ее незрелый племянник. Сам же Сергей Салтыков, который больше не любил Екатерину, чувствовал себя пленником при дворе. Он полагал, что, пока не выполнит свою «миссию» и Екатерина не доносит ребенка, ему не удастся освободиться.

В феврале 1754 года Екатерина забеременела в третий раз. По мере приближения срока родов она все больше убеждалась, что императрица и ее ближайшее окружение плетут заговор против ее счастья. «Я была все время на грани слез и испытывала тысячу тревожных чувств; словом, я не могла избавиться от мысли, что все хотят удалить от меня Сергея Салтыкова».

В конце августа великая княгиня получила «почти смертельный удар», когда ей показали две комнаты, подготовленные в Летнем дворце Санкт-Петербурга для рождения ребенка, и поняла, что на самом деле эти покои находились в пределах апартаментов самой императрицы. Екатерина чувствовала себя одинокой и несчастной, тосковала по отцу, всегда дававшему ей хорошие советы, и по матери, жившей в Париже без права въезда в Россию.

В полдень 20 сентября 1754 года Екатерина родила мальчика. Роды были тяжелыми и длились до полудня следующего дня. Императрица, присутствовавшая при родах, не могла скрыть своей радости. Новорожденного сразу же искупали и запеленали и назвали Павлом Петровичем – «сыном Петра». Екатерине почти не дали подержать ребенка на руках: Елизавета приказала повитухе взять младенца и следовать за ней в ее покои. Великая княгиня осталась лежать на родильном ложе – жестком матрасе, уложенном прямо на полу, – вся в поту, в компании одной мадам Владиславовой, своей доверенной фрейлины. Так она провела три бесконечных часа – никто не дал ей и стакана воды, никто не сменил ей простыни и не помог перебраться на кровать, на что у нее не было сил. Ее фрейлина не осмеливалась сделать что-либо без разрешения повитухи. Когда пришла обер-гофмейстерина графиня Шувалова и увидела ее лежащей на полу, она немедленно отправилась разыскивать повитуху, которая по приказу императрицы осталась при младенце.

Екатерина позднее с горечью вспоминала момент, когда ее наконец переложили в кровать: «Меня переложили в постель лишь спустя несколько часов, проведенных на неудобном и неподходящем ложе после тяжелых и болезненных родов. И весь оставшийся день я не видела никого, никто даже не послал узнать, как я себя чувствую. Великий князь просто пил с друзьями, а императрица занималась ребенком».

Она не видела своего сына целую неделю. После рождения наследника Екатерина потеряла все права на него – императрица отобрала ребенка. Елизавета велела поставить колыбель младенца в своей собственной спальне и всякий раз, когда он плакал, сама бежала его укачивать. Однажды Екатерине удалось мельком увидеть сына, и она очень встревожилась: «Младенец лежал в жаркой комнате, укутанный в байковые пеленки, в колыбели, обитой лисьим мехом… пот струился по его лицу и телу, так что, когда он подрос, малейший сквозняк вызывал у него простуду и болезни. Вокруг него толпились старые бабки, чьи заботы были столь же безрассудны, сколь вредны – и физически, и морально».

Во время крещения младенца палили пушки, начались пиры, балы, фейерверки, которые Екатерина наблюдала из окна своей комнаты. В тот день императрица сама принесла ей младенца на руках и позволила посмотреть на него лишь на мгновение. «Мне показалось, что он красивый, и его вид немного поднял мне настроение», – вспоминала она. Через 16 дней после родов Екатерина испытала новое потрясение: она узнала, что Елизавета отправила Сергея Салтыкова с дипломатической миссией к королевскому двору Швеции, чтобы сообщить о рождении наследника. «Это означало, что у меня отнимают единственного человека, который мне был по-настоящему дорог. Я зарылась в постель и не делала ничего, только плакала. Чтобы остаться в комнате, я притворялась, будто страдаю от постоянной боли в ноге, которая не дает мне подняться. Но правда была в том, что я не могла и не хотела никого видеть в своем горе», – писала Екатерина.

Императрица так и не простила своих страданий в те дни. Родовые муки, чувство одиночества и заброшенности оставили в душе Екатерины глубокий след. «Я отказалась покидать свою комнату до тех пор, пока не почувствую, что достаточно окрепла, чтобы преодолеть тоску», – вспоминала она в своих «Мемуарах».

Всю зиму 1754 года Екатерина провела в той маленькой, сырой и холодной комнате с окнами на Неву. Пока ее муж предавался пьянству с друзьями, она находила утешение в чтении – погружалась в сочинения Тацита, Монтескье, Вольтера и изучала «все русские книги, какие только могла достать, чтобы лучше овладеть языком своей страны». Лишь весть о возвращении Салтыкова немного подняла ей настроение. Прошло пять месяцев с тех пор, как они виделись в последний раз, и, хотя она понимала, что его вскоре снова отправят за границу, у нее еще теплилась надежда пробудить в нем прежнюю страсть. Но когда любовник вновь переступил порог ее покоев, она сразу поняла – он больше ее не любит и теперь воспринимает как тяжелую обузу. Их связь длилась почти три года и принесла Екатерине немало душевной муки и страдания. Им не суждено было увидеться вновь. Хотя она чувствовала себя униженной и разбитой, но решила больше не терзаться из-за человека, недостойного ее любви. Впервые в ней проснулся гордый дух – она осознала свое положение при дворе. Елизавета отняла у нее сына, но в глазах русского народа именно Екатерина была матерью наследника престола. Она приняла решение: «заставить тех, кто причинил мне столько страданий, понять, что меня нельзя безнаказанно оскорблять и унижать».

10 февраля 1755 года она вновь появилась на публике – на балу в честь дня рождения ее супруга Петра в Ораниенбауме, летней резиденции великих князей. Когда паж объявил о ее прибытии, все взгляды в огромном парадном зале обратились к ней. «На мне было великолепное платье из синего бархата с золотой вышивкой, сшитое специально для этого случая… Я держалась прямо, высоко подняв голову, скорее как глава влиятельного круга сторонников, чем как униженная или подавленная женщина», – вспоминала она. Никто не узнавал в этой гордой и уверенной в себе Екатерине ту скромную и несчастную девушку – материнство придало ей красоты, достоинство и силу.

Ее главными врагами при дворе были Шуваловы – знатная семья, чье влияние было связано с фаворитом императрицы. Именно они чаще других становились мишенью ее едких замечаний: «Я относилась к ним с глубочайшим презрением. Подчеркивала их глупость и злобу. Куда бы я ни приходила, я насмехалась над ними и всегда имела при себе какой-нибудь язвительный комментарий, который вскоре расходился по всей столице. А поскольку было много людей, их ненавидевших, я находила себе немало союзников».

С самого начала Екатерина старалась не примыкать ни к одной из придворных фракций и, в отличие от своей матери, терпеть не могла политических интриг, стремясь поддерживать добрые отношения с людьми самых разных взглядов. Среди ее новых союзников оказался и могущественный канцлер Бестужев, который со дня ее прибытия в Россию был ее самым непримиримым противником. Однако с тех пор как фаворитом Елизаветы стал граф Иван Шувалов, позиции Бестужева при дворе заметно ослабли. Последний возлюбленный императрицы придерживался профранцузской ориентации, а его дяди и кузены заняли важнейшие министерские посты в правительстве.

Бестужев уже давно понял, что Екатерина значительно умнее мужа и всегда будет отстаивать интересы России. В то время как великий князь Петр не переставал тосковать по своей родной Гольштинии и боготворить короля Фридриха Прусского, его супруга, напротив, все глубже укоренялась в российской действительности.

В 1755 году Екатерина принимала у себя на ужине и балу нового британского посла – сэра Чарльза Ханбери-Уильямса, которому было поручено склонить Елизавету к союзу против Франции и Пруссии. Именно эту проанглийскую позицию поддерживал Бестужев. Англия направила в Санкт-Петербург одного из своих наиболее опытных дипломатов – человека образованного и обходительного, который вскоре завоевал доверие великой княгини. Сэру Чарльзу было известно, в каком тяжелом финансовом положении находилась Екатерина: к карточным долгам, оставленным ее матерью, добавились траты на наряды и развлечения.

Он сразу же предложил ей помощь с деньгами через своего банкира, который предоставил бы ей все необходимые займы. С этого момента между ними завязалась дружба, и именно он познакомил ее с человеком, который вскоре стал важной фигурой в жизни будущей императрицы – графом Станиславом Понятовским, его секретарем и протеже. Ему было 22 года, и по материнской линии он принадлежал к одному из самых знатных польских родов. Хотя он и не обладал внешностью Салтыкова, его обаяние и умение вести беседу открывали ему любые двери. Он был образован, владел шестью языками, побывал при всех европейских дворах и вращался в самых утонченных салонах. «Мое несчастье в том, – признавалась Екатерина, – что мое сердце не может ни на час остаться без любви». И с первых же минут знакомства она почувствовала влечение к молодому поляку.

Описание Екатерины, оставленное графом Понятовским, говорит о том, что и он поддался ее чарам. Великая княгиня, которой недавно исполнилось 26 лет и которая уже оправилась от тяжелых родов, произвела на него неизгладимое впечатление: «У нее были черные волосы, ослепительно-белая кожа; глаза большие, округлые, синие и исполненные выражения, с длинными темными ресницами, нос греческий, рот, словно созданный для поцелуев, прекрасные плечи, руки и кисти, высокая и стройная фигура, грациозная, подвижная и в то же время царственная осанка. Ее голос был мягким и приятным, а смех – такой же жизнерадостный, как и ее натура. Она с одинаковым удовольствием могла увлеченно предаваться самым детским забавам, а через минуту сидеть за письменным столом и решать сложнейшие финансовые и политические вопросы».

Их роман не начался мгновенно – потребовалось несколько месяцев, прежде чем они стали любовниками, и в этот раз именно Екатерина посвятила Понятовского в тайны любви, поскольку он был еще девственником.

После унижений и отвержения, пережитых из-за Салтыкова, преданность, которую к ней проявил Станислав, помогла Екатерине обрести уверенность в себе. Великая княгиня с головой отдалась этой юной страсти. Лев Нарышкин, который прежде содействовал ее тайным свиданиям с Салтыковым, теперь стал соучастником ее нового любовного приключения. Именно он занимался организацией тайных свиданий, чтобы не вызывать подозрений. Временами влюбленные встречались украдкой в покоях великой княгини, смежных с апартаментами ее супруга, или же сам Понятовский приезжал за ней во дворец на санях, и Екатерина, переодевшись в мужскую одежду, исчезала с ним в ночи, направляясь в тайное убежище. Однако в этих новых отношениях Екатерина уже не отдавала себя с прежней наивностью – она еще не забыла ту боль, которую ей причинил Салтыков, и теперь проявляла больше рассудительности и осторожности. «Я играла роль искреннего и верного кавалера, чей дух был бесконечно более мужским, чем женским; но именно поэтому во мне сочетались мужской характер и женственные прелести», – признавалась она.

Тем временем ее супруг Петр Ульрих наслаждался обществом певичек и танцовщиц «сомнительной репутации», которых приглашал на интимные ужины прямо в свою спальню. Однако его настоящей страстью была Елизавета Воронцова – фрейлина Екатерины, племянница вице-канцлера Михаила Воронцова – противника Бестужева. Хотя она и происходила из одного из самых знатных родов России, девушка вела себя «как прислуга из дурного дома». У нее были грубые манеры, сутулая спина, косоглазие и изуродованное оспой лицо. Петр, похоже, впервые в жизни влюбился по-настоящему и считал, что нашел в ней родственную душу.

Несмотря на продолжающееся равнодушие к собственной жене и их раздельную жизнь, он часто обращался к Екатерине по вопросам политики, любовных интриг или просто желая поделиться своими похождениями. Он насмешливо звал ее «моя госпожа Находчивость». «Когда он был в отчаянии, – вспоминала великая княгиня, – он прибегал ко мне за советом, а получив его, убегал так быстро, как позволяли ему ноги».

Летом 1756 года здоровье императрицы Елизаветы Петровны настолько ухудшилось, что в ближайшем окружении всерьез опасались за ее жизнь. Переживая за свое будущее, Екатерина уговаривала супруга приложить усилия, чтобы завоевать симпатии русских и не уклоняться от своих обязанностей. «Но он с откровенностью повторял мне, – писала Екатерина, – что чувствует: он не рожден жить в России, его личность не подходит русским, и в этой стране он рано или поздно погибнет». Ситуацию осложняли слухи о том, что императрица угрожала исключить своего племянника из линии наследования и намеревалась провозгласить наследником малолетнего Павла Петровича. На этом фоне Россия собиралась пересмотреть свои политические союзы, встав на сторону Франции и Австрии против Пруссии и Англии.

Английский посол и добрый друг Екатерины сэр Чарльз Хэнбери-Уильямс, потерпев неудачу в своей дипломатической миссии, вскоре покинул двор и вернулся на родину. Однако канцлер Бестужев продолжал оставаться верным сторонником Екатерины, и вскоре она завоевала расположение влиятельного генерала Апраксина, главнокомандующего русской армией.

Пока императрица угасала в своих покоях, новость о том, что король Фридрих II ввел войска в Саксонию, усилила политическую нестабильность. Это стало началом Семилетней войны, и Россия, связанная союзом с Австрией, теперь официально находилась в состоянии войны с Пруссией – первой крупной войной во время правления Елизаветы Петровны. Однако русская армия была плохо оснащена и деморализована.

Конец правления Елизаветы казался все более неизбежным, и после ее смерти корону России должен был унаследовать молодой человек, который безусловно восхищался Фридрихом II. Екатерина оказалась в ловушке сложнейших политических интриг русского двора: многие считали её сторонницей прусского короля, но близость с Бестужевым вынуждала ее поддерживать политику, направленную против Пруссии и в пользу союза с Англией и Австрией.

После вторжения армии Фридриха II в Саксонию императрица, находясь на смертном одре, приказала отправить в Восточную Пруссию корпус из 70 000 человек под командованием фельдмаршала Апраксина. В августе 1757 года русская армия одержала первую победу в сражении при Гросс-Егерсдорфе, и улицы Санкт-Петербурга и Москвы охватила эйфория. Победа была отмечена торжественным благодарственным молебном, и всю ночь по городу звонили колокола.

Чтобы продемонстрировать свое патриотическое рвение, Екатерина устроила пышный праздник в садах своего дворца в Ораниенбауме. Великий князь Петр не мог скрыть раздражения. «Он с огорчением взирал на пораженные прусские войска, ведь считал их непобедимыми», – писала Екатерина.

Однако ликование в народе длилось недолго: неожиданно пришли вести, что маршал Апраксин решил отступить. Бестужев был настолько встревожен, что попросил Екатерину написать генералу «от имени подруги» и уговорить его прекратить отступление. Великая княгиня согласилась и умоляла Апраксина возобновить наступление и исполнить приказы правительства. Екатерина обменялась с фельдмаршалом тремя письмами, но в окружении императрицы уже шептались, что он действует за ее спиной и замышляет заговор.

Разгневанная Елизавета распорядилась начать расследование и обвинила Апраксина в измене. Она подозревала, что вокруг нее зреет заговор и что все окружение желает ее свержения. Апраксин был отстранен от командования и отправлен в свое поместье до завершения следствия. Впоследствии выяснилось, что причиной его отступления были тяжелые условия, в которых оказался русский корпус: солдаты месяцами не получали жалованье, не хватало боеприпасов, они голодали.

После этого скандала императрица не скрывала своего гнева и все больше подозревала Екатерину. Она упрекала ее за вмешательство в дела короны и велела установить наблюдение за Бестужевым, который до этого был ее правой рукой.

Но новость, что великая княгиня снова ждет ребенка, несколько смягчила гнев императрицы. Узнав об этом, Петр с иронией прокомментировал: «Бог знает, откуда у моей жены берутся беременности. Понятия не имею, мой ли это ребёнок, но отвечать за него всё равно придётся мне». При дворе все знали имя настоящего отца – это был ее любовник Понятовский.

9 декабря 1757 года у Екатерины начались схватки, и когда об этом сообщили великому князю, тот явился в покои жены в гольштинском мундире, в сапогах со шпорами, с лентой через плечо и огромным мечом на поясе. Удивленная Екатерина сначала решила, что это очередная его ребяческая выходка, но быстро поняла, что он сильно пьян. Она убедила его уйти, чтобы избежать скандала в присутствии императрицы, которая, несмотря на слабость, все же пришла на роды.

Несколько часов спустя великая княгиня родила девочку, и имя для новорожденной выбрала сама императрица – Анна Петровна, в честь своей покойной сестры. Как и первого ребенка Павла, императрица сразу забрала девочку к себе в покои. «Говорили, что празднования были великолепными, – писала Екатерина, – но я не увидела ни одного из них. Я лежала в постели, одна, в компании лишь мадам Владиславовой. Никто не заглянул в мои покои и даже не прислал узнать, как я себя чувствую».

Однако на этот раз, памятуя о боли и одиночестве, пережитых после рождения Павла, она подготовилась иначе. Комната была более уютной и обставлена по ее вкусу. Кроме того, чтобы близкие друзья могли навещать ее тайно, она повесила за кроватью огромное полотно, скрывавшее тайную комнату с креслами, столом и удобным диваном. Именно туда ежедневно приходил переодетый Понятовский в белокуром парике и в плаще.

Хотя после рождения дочери Екатерина была окружена вниманием, она не могла скрыть тревогу по поводу дела, открытого против генерала Апраксина. Пожилой военачальник скончался от апоплексического удара после первого же допроса, но следствие продолжалось. С каждым днем в тюрьму сажали все больше людей из ближайшего окружения великой княгини: ее бывшего учителя русского языка Адодурова, венецианского ювелира Бернарди, который выполнял обязанности ее тайного курьера, а затем настала очередь и канцлера Бестужева. Братья Шуваловы (дяди фаворита императрицы Елизаветы), вице-канцлер Михаил Воронцов и новый посол Франции маркиз де Лопиталь обвинили Екатерину в государственной измене и в том, что она на протяжении многих лет получала пенсию от Англии.

Екатерина поняла, что сама может оказаться втянутой в расследование, поскольку считалась союзницей и подругой канцлера. Она постаралась сохранить самообладание и ни в коем случае не показывать свою слабость на людях. Через несколько дней она появилась на балу во дворце в ослепительном одеянии и даже осмелилась задать вопрос князю Никите Трубецкому, одному из комиссаров следствия: «Нашли ли вы больше преступлений, чем преступников, или больше преступников, чем преступлений?» Князь, пораженный ее смелостью, ответил, что канцлер был арестован, но «что касается его вины, доказательств пока не нашли».

На следующий день Екатерина получила записку от графа Бестужева, в которой тот сообщал, что успел «сжечь все» и никаких улик, способных ее скомпрометировать, не осталось. Однако все же были обнаружены строки из письма Понятовского канцлеру, где упоминалась и она. Беспокоясь о безопасности своего возлюбленного, Екатерина умоляла его прекратить визиты и укрыться в своем доме. Снова оставшись в одиночестве и изоляции, она страшилась, что ее могут обвинить в государственной измене.

В последний день Масленицы 1758 года она собиралась отправиться на представление в театр, когда ее камергер передал сообщение, что великий князь Петр возражает против ее выхода в свет.

Она сразу поняла причину: если она отправится на представление, ее должны будут сопровождать фрейлины, среди которых была и «фаворитка» Петра – его любовница Елизавета Воронцова, с которой он рассчитывал весело провести вечер. Пока Екатерина настаивала на своем, в ее покои с криками ворвался сам великий князь, категорически запрещая ей садиться в карету.

В своих «Мемуарах» Екатерина вспоминала, что после тринадцати лет молчаливого терпения и скромного поведения она больше не собиралась мириться с его грубостью. «По врожденной гордости мысль оставаться несчастной казалась мне невыносимой», – писала она. Она решила пожаловаться императрице и написала ей длинное и искреннее письмо: признав, что после последних печальных событий «не заслуживает ее милостей», она покорно просила позволения вернуться в Германию к своей семье.

На самом деле Екатерина не собиралась покидать Россию. Она прекрасно знала, что императрица разделяет ее мнение о недостойном и надменном племяннике. Но она чувствовала, что настал момент перестать терпеть унижения и дурное обращение. Она больше не собиралась выносить такую жизнь и сожалела лишь о том, что супруг не сумел оценить ее многочисленные достоинства. «Если мне позволено быть искренней, скажу о себе, что я – настоящий кавалер, с умом скорее мужским, нежели женским, но в то же время совершенно не мужеподобна и наряду с мышлением и характером мужчины обладала чарами обаятельной женщины», – писала она.

Ожидая ответа от Елизаветы, Екатерина притворилась больной и слегла в постель, отказавшись видеть кого бы то ни было. Наконец 13 апреля 1758 года императрица согласилась принять ее на ночной аудиенции. Два гвардейца проводили великую княгиню в покои государыни, где Екатерина с удивлением обнаружила своего супруга Петра.

За ширмой Екатерина различила силуэт графа Александра Шувалова, грозного начальника тайной канцелярии. Сильно нервничая, она опустилась на колени перед императрицей и умоляла отправить ее обратно в Германию. Елизавета, сильно разгневанная, упрекнула ее в желании покинуть своих детей, на что Екатерина ответила, что никто не сможет воспитать их лучше, чем Ее Императорское Величество.

Когда речь зашла о щекотливом вопросе писем, отправленных генералу Апраксину, Екатерина признала свою неосторожность и заявила, что ее единственным желанием было ободрить военачальника, чтобы он продолжал наступление и победил прусского врага. Она слезно просила прощения и поклялась больше никогда не действовать за спиной императрицы. Атмосфера встречи была крайне напряженной. Но в конце концов Елизавета проявила снисходительность, строго приказав Екатерине впредь не вмешиваться в государственные дела. На следующий день до Екатерины дошел лестный комментарий, сказанный императрицей одному из придворных: «Она [великая княгиня] адепт настоящей справедливости; в ней много ума, но мой племянник – животное». После этой встречи отношения между ними улучшились. 21 апреля 1758 года Екатерине исполнилось 29 лет, и, хотя она ужинала в одиночестве в своих покоях, впервые за многие недели она спала спокойно.

Когда она вновь появилась при дворе, Елизавета приняла ее доброжелательно и разрешила раз в неделю навещать своих детей, которые воспитывались в императорском дворце в Петергофе. Верным друзьям Екатерины, обвиненным в государственной измене – в том числе канцлеру Бестужеву, – сохранили жизнь, но затем их сослали в имения, подальше от Петербурга.

Однако самым горьким наказанием, наложенным императрицей, была ссылка возлюбленного Екатерины – Станислава Понятовского. Хотя он пытался сопротивляться, ссылаясь на болезнь, и по ночам все еще тайно навещал свою любимую во дворце, в конце концов его отправили назад в Польшу. Они простились в слезах, и в письмах, которые они писали друг другу еще много лет, всегда звучала надежда на новую встречу.

Уже будучи императрицей России, Екатерина признавалась: «Понятовский был моим любовником и возлюбленным с 1755 по 1758 год, и наши отношения продолжались бы вечно, если бы он не уехал. В тот день я была убита горем. Думаю, я никогда в жизни не плакала так сильно». К боли расставания через семь месяцев добавилось еще одно испытание – смерть ее младшей дочери Анны. Девочка прожила всего 15 месяцев, и, хотя Екатерина почти не успела ее узнать, эта утрата глубоко ее потрясла.

После того как ее ближайшие друзья потеряли влияние при дворе, Екатерина начала искать новых политических союзников. Тем временем вдалеке от императорских покоев продолжалась война с Пруссией, истощавшая русский народ. Симпатии великого князя Петра к королю Фридриху вызывали возмущение у многих русских офицеров, и некоторые даже намекали на то, что наследник престола предает Россию и пересылает секретную информацию своему «военному герою». Ситуацию осложнило то, что летом 1759 года Петр предоставил убежище одному из пленных – графу Шверину, прусскому офицеру и адъютанту короля Пруссии. Он поселился в резиденции недалеко от императорского дворца в Санкт-Петербурге и находился под охраной, которую обеспечивали братья Орловы.

Пятеро братьев Орловых – Иван, Алексей, Федор, Владимир и Григорий – были офицерами императорской гвардии, и их подвиги были известны и в столице, и при дворе. Особенно выделялся младший – поручик Григорий Орлов, прославившийся своей храбростью в сражении при Цорндорфе, в том самом бою, где был пленен граф Шверин. Помимо воинской доблести, Григорий славился страстью к азартным играм, вину и красивым женщинам. Из всех братьев он был самым привлекательным: очень высокий, с атлетическим телосложением и обворожительным взглядом, он сводил с ума дам высшего света.

Екатерина впервые обратила внимание на Григория Орлова сразу после бурной ссоры с великим князем.

Устав от грубостей мужа, сдерживая слезы, Екатерина подошла к окну своей комнаты, чтобы подышать свежим воздухом, и увидела молодого офицера, смотревшего на нее с почтением и восхищением. Она мгновенно почувствовала влечение и вскоре уже мечтала познакомиться с ним.

Григорий Орлов был красивее Станислава Понятовского, но не обладал знатным происхождением, необходимым для того, чтобы быть принятым в кругу великой княгини. Екатерина прекрасно знала, что ее враги готовы уничтожить ее репутацию, и не могла позволить себе ни одной ошибки.

Их роман начался летом 1761 года в обстановке строжайшей тайны, а свидания проходили вдали от двора – в небольшом домике на одном из островков Невы. Многие удивлялись: как такая утонченная дама, поклонница Монтескье и Вольтера, могла влюбиться в грубоватого солдата почти без образования. Екатерине было 32 – она находилась в расцвете своей женственности, Григорию – 26.

С Орловым она не могла вести философские беседы, которые так ценила, но в его обществе вновь ощущала себя живой женщиной, наслаждавшейся плотскими удовольствиями. Для нее этот молодой офицер и его братья были воплощением лучших качеств русского воинства. Их поддержка означала для нее защиту в условиях нарастающей неопределенности. Благодаря Орловым она также завоевала расположение Никиты Панина, камергера императрицы и главного наставника великого князя Павла. Панин, обладавший большим влиянием при дворе, считал Петра абсолютно неспособным к управлению государством и был убежден, что его нужно устранить от престола. Он мечтал увидеть на троне Павла, а Екатерину – в роли регентши. Однако у Екатерины были другие планы: она не собиралась уступать корону своему сыну.

Тем временем императрица Елизавета, проживавшая в старом крыле Зимнего дворца, уже не вставала с постели. Ослабевшая, состарившаяся, к своему пятьдесят первому году она проводила дни в молитвах и, как писали современники, «ела и пила без меры». Пока страна ждала ее смерти, двор становился рассадником интриг и слухов. Все вокруг плели интриги и делали ставки: кто станет править Россией – Петр, Павел или Екатерина. Великий князь между тем проводил тайные совещания, где не скрывал своих намерений: в случае восшествия на престол он немедленно заключит мир с Пруссией. Без обиняков он заявлял также, что собирается развестись с женой и жениться на своей любовнице Елизавете Воронцовой. Ходили слухи, будто он даже замышляет убийство Екатерины и намерен официально отречься от ее незаконнорожденного сына. Екатерина понимала, что ей как никогда понадобится поддержка «пятерых Орловых», чтобы остановить зловещие планы великого князя.

В августе она узнала, что ждет ребенка от Григория Орлова, и эта новость ее испугала. Мысль о том, что Петр может обнаружить ее беременность и использовать это как повод для развода, внушала ей ужас. Когда положение стало заметным, Екатерина начала носить просторные платья и уединилась в своих покоях, никого не принимая.

23 декабря 1761 года императрица Елизавета перенесла приступ, и, предчувствуя приближение смерти, велела позвать к себе Петра и Екатерину. Хотя в глубине души она, возможно, желала бы передать трон маленькому Павлу, у нее не хватило решимости изменить порядок престолонаследия. В рождественское утро, после соборования, Елизавета попросила у всех прощения за причиненные страдания.

В полутемной комнате, где витал запах ладана и воска церковных свечей, Екатерина, беременная, стояла на коленях и не могла сдержать слез. В четыре часа дня императрица умерла. Спустя несколько минут князь Никита Трубецкой, президент Сената, обратился к собравшимся с речью: «Ее Императорское Величество, императрица Елизавета Петровна, ныне почивает в объятиях Господних. Да хранит Бог нашего милостивого государя, императора Петра III».