— Я не приведу вас к Херму.

Лев кивнул.

— Когда он узнает, что ты у нас, он придёт к нам. В машину. Двигайся.

Мне было нечего сказать. Двое схватили меня, грубо втянули вверх и внутрь.

— Лев, — вырвалось у меня, пока меня толкали назад, стараясь не наступить на Бенедикта. — Лев!

Руки прижали меня вниз, и мои запястья пристегнули к сиденью, когда широкая задняя дверь захлопнулась.

— Я еду с Эшли, — сказал Лев. Стукнув по «Хаммеру», он ушёл.

А потом мы уехали, оставив моего пса на немилость солнца и времени.

Глава 21

Грязная ложь и сказки для наивных, завернутые в запятнанные флаги.

Чёрная монета сочится, как яд ползёт,

и найденное равновесие рухнет.

«Black Coin» Джимми Тросса тоненько звучала из чьего-то телефона, низкий, выразительный голос певца был обесценен крошечным динамиком. Но в памяти я слышала его насыщенный тембр, и, закрыв глаза, нашла себе три с половиной минуты передышки, пока нас трясло по пустынной двухколейке в никуда.

Сталь на запястьях ощущалась тяжёлой, а холодные взгляды окружающих не имели в себе ничего приятного. Большинство из них были заметно моложе меня, и я отлично знала, как легко в этом возрасте быть идиотом. Слепое следование приказам отсекает девяносто пять процентов ошибок. Ага. Давайте ещё дадим им лодстоун и чувство вседозволенности, — подумала я, открывая глаза, когда мы свернули на асфальтированную дорогу где-то между церковью святого Унока и Тусоном.

Я скучала по Плаку. Я скучала по телефону. Я скучала по своим жезлам. Но странным образом больше всего мне не хватало лодстоуна Даррелл — даже с запертой внутри тенью.

Меня качнуло, и солдат рядом толкнул меня, сажая ровно, когда «Хаммер» резко повернул и въехал туда, что, вероятно, когда-то было начальной школой, остановившись у зоны высадки. Лишь теперь люди вокруг начали говорить — грубоватое товарищество легко скатывалось в жестокость, когда они вытаскивали Бенедикта, будто мешок с продуктами, и фиксировали его в кресле-каталке.

— Эй, а как же я? — крикнула я, звякая наручниками, когда его увозили. Но всем было плевать, и я глубже осела в полумрак салона, пока пение Джимми не стало едва слышным и не исчезло совсем. Постепенно стал различим кик-кик-кик кактусовой крапивницы, и я обшаривала взглядом выжженную солнцем площадку, пока не заметила Льва — он говорил с двумя пожилыми мужчинами в камуфляже. Он выглядел самым настоящим сепаратистом. Наконец они ушли, и Лев дёргано поднялся и забрался назад, ко мне.

— Можно мне мой жезл и камень? — спросила я, когда он отстегнул мои наручники.

— Нет, они могут сломать мне кости, — усмехнулся он, и его серьга-лодстоун блеснула.

— О, ты забавный. — Я растёрла запястья, пока он вышел и остановился, ожидая, чтобы я к нему присоединилась. Я замялась, глядя на протянутую руку. Бенедикта уже укатили внутрь, и мне не нравилось, что нас разделили. Я понятия не имела, где Эшли, и, если честно, мне было всё равно. Два чёртовых года…

Проигнорировав его руку, я неловко слезла с края «Хаммера». Ноги жёстко ударили по асфальту, толчок отдался в черепе, когда я снова оказалась на солнце. Щурясь от горячего ветра, я сориентировалась по окружающим горам.

— Я не помогу тебе искать Херма, — сказала я. Он пожал плечами — на лице та самая глуповатая полуулыбка.

— Найти Херма — не моя работа. Моя работа — беречь Эшли. — Он кивнул на большие двойные входные двери, в которые все уже ушли. Последние утята.

— Да? — я дёрнулась вперёд, жадно ловя хоть немного кондиционированного воздуха. — Потому ты и вступил? Чтобы Эшли была в безопасности? Она тебя даже не любит.

Двое мужчин, которых я раньше не замечала, оказались у нас за спиной, и Лев бросил на меня странный взгляд.

— Это взаимно, — сказал он, переводя взгляд на них и обратно.

— Значит, ты вступил, потому что считаешь, что маги должны править миром? — передразнила я. Он покраснел. — Прости, Лев. Ты мне больше нравился, когда был идиотом, который вступил ради безопасности Эшли.

Лев остановился перед стеклянными дверями учреждения.

— Не все сепаратисты хотят править миром. Это пропаганда рейнджеров. Большинство просто хотят находить и останавливать ткачей.

Поток благословенно прохладного воздуха окатил меня, когда он открыл дверь.

— Ткачей? — пробормотала я. — Серьёзно? Я знаю, вы, изгои, верите во всякую дичь, но ткачи?

Он молчал, следуя за мной; края его ушей покраснели, и я вздохнула.

— Ладно, — наконец сказала я. — Почему вы хотите найти ткачей?

Лев покосился на моих сопровождающих.

— Ткачи создают тень, когда используют дросс для магии.

— Ты думаешь, Херм — ткач? — сказала я, но он не ответил, и я вспомнила, как его перекосило, когда тень забрала Плака. Я никогда раньше не видела его таким расстроенным — и он был напуган. Опустив плечи, я оглядела вестибюль с низким потолком. Никогда не было доказано, что злоупотребление дроссом — источник тени. Обвинять смертельно опасную субстанцию в мифическом пользователе магии казалось безобидным… пока людей не начали клеймить.

Голос Эшли был отчётливо слышен среди более сдержанных разговоров в холле, и у меня дёрнулась губа, когда я заметила её. Я ей доверяла. Мне она нравилась — а оказалось, что всё это было ложью, лишь бы добраться до…

Херм Иварос. Она, должно быть, считает меня идиоткой, — подумала я. Дядя Джон, без сомнений.

Раздражённая, я зашагала по асбестовой плитке вдоль уродливых белых стен рядом с Левом, намеренно сбивая шаг, чтобы не попадать в такт его вымеренным, щёлкающим шагам. За сегодня я насмотрелась на направленные на меня винтовки и светящиеся лодстоуны достаточно, чтобы притупить тревогу, а выцветшие силуэты колибри и кактусов на стенах заставляли чувствовать себя так, будто меня ведут к директору. По углам валялся дросс, и я так и не увидела ни одной ловушки — что странным образом не вязалось с группой супрематистов, решивших подчинить себе тех самых людей, которые их защищали.

— Эй, я правда хочу вернуть свой жезл. Он принадлежал моему отцу.

Что могло быть неправдой. Он мог принадлежать Херму.

— Не выйдет.

— И жетон Плака. И тот лодстоун. Сентиментальная ценность, — добавила я. Он вскинул брови, взглянув мне в глаза. — Даррелл дала его мне.

— Значит, врать ты умеешь. А я уже начала сомневаться.

— В отличие от тебя, который, похоже, вообще ни на что не способен, — ядовито сказала я. — Это незаконно. — Я бросила взгляд на двух мужчин у меня за спиной. — Вы незаконно меня удерживаете.

— Сюда. Давайте это уладим. — Лев сделал нарочито длинный шаг, чтобы дотянуться до стеклянных дверей и распахнуть их. Пульс ускорился, когда я вошла в офисную зону и оглядела ряды столов за длинной стойкой, где работали мужчины и женщины в камуфляже и оливковых футболках. Кабинет директора.

— Сидеть. — Лев указал на скамью снаружи одного из настоящих кабинетов — с четырьмя стенами и окном. Бенедикт уже был там, всё ещё без сознания, его поставили рядом со скамьёй, словно он ждал, когда его пригласят войти. Люди, мимо которых мы проходили, наблюдали за нами с настороженной уверенностью, продолжая работать за ноутбуками и прихлёбывать кофе, но мне казалось странным видеть их в военной форме, пока они печатали пропаганду и планы по свержению правительства. Наверное. На самом деле я не знала, чем они занимались, и попыталась найти хоть каплю достоинства в своих джинсах и рубашке, пропитанной потом.

— Вода там, если хочешь, — Лев кивнул на одноразовые бутылки, сложенные рядом с Бенедиктом, и жажда тут же усилилась.

— Вау, — протянула я, с нетерпением ожидая, когда он уйдёт, чтобы я могла вскрыть одну. — Огромное спасибо.

Брови Льва поползли вверх, уловив мой очевидный сарказм. Усмехнувшись, он оставил меня и пошёл поговорить с мужчиной за столом прямо у двери. Через мгновение тот поднялся, небрежно постучал и впустил Льва внутрь. Голоса приподнялись, стихли — и дверь закрылась.

Я тут же схватила бутылку, сорвала крышку и осушила её, задержав дыхание, горло судорожно двигалось. Чёртова тень, я хотела пить.

— Ай… — прошептал Бенедикт, его голова безвольно висела. — Почему я в инвалидном кресле?

Я вынырнула за воздухом и пододвинулась ближе.

— О, слава богу. Бенни? Не пытайся встать, — сказала я, расстёгивая грудной ремень и беря его руки в свои. Белая кожа вокруг его безымянного пальца выглядела неправильно, и я накрыла её ладонью. — Расслабься, — добавила я, когда он застонал, дрожащая рука потянулась ко лбу. — С тобой всё будет в порядке. Хочешь воды?

— Что случилось? — прохрипел он. — Последнее, что я помню, — тень… а потом дротик в руке. — Его пальцы нырнули в нагрудный карман и нашли пустоту. — Моё кольцо пропало. Где мы?

— Лагерь сепаратистов? — Я сжала его руку, и его мутный взгляд нашёл мой. — Эшли — одна из них. Два чёртовых года…

Во мне вспыхнула злость.

— И Лев тоже.

— Чего они хотят? — Бенедикт моргнул, пытаясь сосредоточиться.

— Превратить твой инертный дросс в оружие, — сказала я, всё ещё кипя из-за Эшли. — И Херма Ивароса.

— Зачем им Иварос? — Он огляделся, наконец начиная видеть происходящее. — Он Прядильщик, а не маг.

— Они думают, что он ткач.

Бенедикт грубо фыркнул и потянулся за водой.

— Ткачи не существуют.

— Да, знаю, — сказала я, открывая бутылку и передавая её ему.

А что, если существуют? Он — грязный пожиратель дросса, угроза власти магов. Избавься от чистильщиков — и у тебя будет всё, — вспомнила я слова Эшли. Херм не был ткачом, но что, если он научился безопасно использовать дросс для подпитки магии? Если маги смогут использовать дросс, потребность в чистильщиках и Прядильщиках исчезнет — но я так и не понимала, как это продвигает сепаратистскую повестку магического господства.

— Лев — сепаратист? — выдохнул Бенедикт, дрожащей рукой растирая висок.

— Ага. — Я сделала глоток воды.

— Ну, к чёрту. А он начал мне нравится. — Бенедикт допил бутылку до дна. На мгновение он замолчал, глядя на бледное кольцо кожи вокруг пальца. — Почему мы сидим у кабинета директора?

Я пожала плечами, наблюдая, как люди занимаются своими делами.

— Они забрали мой жезл, — сказал он, блуждая взглядом по столам и суетящимся людям. — Отец подарил мне этот жезл на выпускной в старшей школе.

— Они забрали и мои вещи тоже. Мой телефон. Жетоны Плака. Лодстоун Даррелл. Лев, если ты повредишь этот камень… Всё, что у меня осталось — это короткий шнур. И от него толку было ноль.

— Мне жаль Плака, — сказал он.

Это было последнее, что я ожидала от него услышать, и я бросила на него взгляд.

— Мне тоже, — сказала я ровно. — Спасибо, что вытащил меня из тоннеля.

Он вдохнул — и я услышала, как у него задрожал выдох.

— Кажется, я никогда в жизни так не боялся. Чёрт, это было почти так, будто та тень была живой. Ты видела, как она на тебя посмотрела?

Я кивнула, вспоминая, как Лев тогда полностью сорвался. Может, в этот раз умным был именно он.

Бенедикт сидел в кресле, склонив голову к коленям.

— Ты случайно не знаешь, что они мне дали? — спросил он. — Я почти не могу двигаться.

— Прости. Нет. — Моё внимание дёрнулось на скрип двери кабинета, и я выпрямилась, когда Лев вышел и жестом позвал нас. — Ты можешь встать? — спросила я, не желая, чтобы двое сопровождающих подходили ближе.

Бенедикт кивнул и поднялся на ноги. Движения были неуверенными; он сделал шаг — и ноги тут же подкосились.

— Бенни! — крикнула я, когда он врезался в стол, разметав бумаги и опрокинув стакан с карандашами. Ручки покатились и застучали, а он выпрямился, красный от смущения.

— Простите! Я в порядке, — сказал он, собирая бумаги и пытаясь навести порядок.

— Точно? — спросила я, когда все в комнате замерли, наблюдая.

— Нормально, — пробормотал он, упрямый блеск мелькнул в глазах — и тут я резко отдёрнулась, вздрогнув от внезапного ощущения пси-поля, опустившегося на нас.

— Брось это, Стром, — сказал один из сопровождающих, лодстоун у него блеснул. — Или я свалю вас обоих.

Вся комната замерла. Пульс застучал, когда внезапно каждый — и тот, кто перекладывал бумаги, и тот, кто говорил по телефону, — стал угрозой.

Бенедикт замешкался на долю секунды.

— Забирай. — Он поднял руки, и тяжёлый глухой удар разнёсся по полу — стеклянный пресс-папье упал. Широко раскрыв глаза, он ногой оттолкнул его от себя.

Мои губы разошлись. Его ноги не подвели. Он сымитировал слабость, чтобы заполучить кусок стекла.

Лев усмехнулся — кривая усмешка мелькнула у него на лице, когда он поднял пресс-папье и вернул его на стол. Кто-то хихикнул, и, словно по волшебству, все снова вернулись к работе, будто ничего не произошло.

— Ты собираешься вести себя прилично? — сказал невысокий мужчина, встав прямо перед Бенедиктом, откровенно угрожая.

— Конечно, — пробормотал Бенедикт, но мои плечи не расслабились, пока пси-поле не рассеялось.

Вспышкой памяти меня накрыл образ Бенни на школьной площадке — гладкое, ещё мальчишеское лицо, перекошенное от злости, когда он толкнул кого-то за раздавленную бабочку. День тогда закончился разбитым носом. Он никогда не боялся рисковать, и, когда мы остановились перед матовой стеклянной дверью, я надеялась, что я столь же храбра.

— Неплохо, — сказала я, наклоняясь к Бенедикту.

— Я и не собирался ничего делать, — тихо сказал он. — Без камня я чувствую себя голым.

Я его прекрасно понимала — и задумалась, где мой жезл.

Колени дрожали, когда я последовала за Бенедиктом в кабинет с бетонными стенами. Ухоженные кактусовые сады тянулись вдоль окон, выходящих на парковку, а тиканье солнечной, с винтовкой в руках, болванчика-качалки отсчитывало секунды. Красивый ковёр пустынных оттенков — коричневых, красных и фиолетовых — пытался скрыть уродливый цементный пол; плоская обивка смялась там, где кто-то запихнул в угол излишне мягкое кресло. Перед старым металлическим столом стояли два стула.