День выдался умственно изматывающим: мысль «Я — Прядильщица… нет, не я» таскала меня от подъёма к упадку и обратно, пока эмоциональная каша не растворилась в тупой, бесцветной онемелости где-то к трём. Устав, я слизнула с пальца тесто для вафель, проверяя вкус, прежде чем вылить кружку на раскалённую поверхность. Вафли на ужин Эшли никогда не любила, но для меня это была еда утешения, а утешение мне сейчас было нужно.

— Сироп… — прошептала я, оставляя тесто доходить и направляясь к холодильнику. Воспоминание об Эшли притянуло мой взгляд к её двери, и я обмякла, доставая сироп и масло. Было бы приятно прогнать через неё всю эту путаницу в голове, даже если мы всё ещё ссорились.

— Иди домой. Никому не говори, — пробормотала я, думая о том, как легко Раину было это сказать. Поморщившись, я выключила музыку, и колонка в другом конце комнаты смолкла. Стеклянные двери на балкон были распахнуты, несмотря на жару, и вместе с первым дыханием вечерней прохлады, стекавшей с горы, внутрь вплыл слабый звук марширующего оркестра.

— Знаешь что, Плак, — сказала я, протягивая ему кусок бекона. — Пойдем сегодня пешком к лум. Разомнёшь лапы.

Плак жадно проглотил угощение и завилял хвостом, прося ещё; его подбородок был почти вровень со столешницей. Я потрепала его по ушам, улыбаясь, пока где-то вдали оркестр играл процесссионный марш. Пешком было дольше, но на кампусе будет людно, и мне не хотелось рисковать — ехать на велосипеде самой и вести Плака на поводке, когда вокруг столько отвлекающих факторов.

По тихой улице проехал чёрный фургон — треугольник и точка, логотип чистильщиков, как немой кивок грядущим празднествам. Сейчас он был почти пуст, но к рассвету заполнится сверкающими бутылками. Казалось, весь кампус собрался в аудитории — аплодировали студентам, переходящим на следующий этап, — и я уже не знала, что чувствую. Может, и я двигаюсь дальше. Может — нет.

Это был не Херм; это был её отец, — отозвалось в голове, и я взяла телефон. Его номер у меня был. Я ненавидела этого человека, но мне нужны были ответы.

Прислонившись к стойке, я сдвинула лапы Плака со столешницы и открыла сообщения. Первое письмо Херма было, мягко говоря, туманным, и пульс участился, когда я пролистала переписку до фотографии отца. Плечи опустились, я замешкалась. Мне не нравилось, что у Херма был телефон моего отца. Звонить я не собиралась — перейти на переписку казалось проще, безопаснее, может быть?

— Прости, пап, — прошептала я, начиная новый диалог, неприятно задетая тем, что память о нём должна была вмещать эту слизь.

Хватит присылать мне деньги. Я бы предпочла телефон моего отца.

Кстати, Райан говорит, что это был мой отец, а не ты, — написала я, не собираясь отправлять словесную рвоту. Что происходит?

Целую, Петра.

Я уставилась на сообщение, пытаясь понять, что следует ответить, а не что хочется. Может: Ты отвратителен. Оставь себе свои деньги вины.

— Плак, вниз, — прошептала я, отталкивая его лапу от живота, когда он стал выпрашивать ещё бекон. — Нет! — воскликнула я, когда большая чёрная лапа шлёпнула по телефону, и я судорожно удержала его в руке. — Плак, сидеть! — приказала я и тут же замерла, почувствовав, как дросс ломается — не во мне, а в телефоне.

— Нет, нет, нет, нет, нет! — мои слова посыпались короткой дробью, когда прозвучал вжух исходящего сообщения. Это был дросс карьерного консультанта Эшли. Я пропустила дрейф — неудивительно, его было много.

— Теневой сопель, Плак! — вырвалось у меня. Сообщение было отправлено. — Чёрт, чёрт, чёрт, — пробормотала я, прижимая Плака вниз и пытаясь вспомнить, как отозвать сообщение.

Я застыла от весёлого «динь», оседая на месте. Стиснув зубы, прочитала:

Ты недавно прикасалась к тени?

Формулировка резанула. Прикасалась, а не поймала. Я нахмурилась, когда почти сразу пришло ещё одно сообщение.

— Ну ты только посмотри, мармеладка, — пробормотала я, глядя на экран. — Он хочет, чтобы я встретилась с ним в его студии. Сейчас. Одна.

Ага. Конечно.

Его письма всегда приходили через почтовое отделение Сент-Унок, и я почему-то была уверена, что он живёт в Тусоне. Осознание того, что у него есть жильё здесь, вызвало неприятное, липкое чувство. Как он умудрился столько времени оставаться вне поля зрения?

Запах горячего теста выдернул меня из раздумий. Я сунула телефон в задний карман, проигнорировав входящее сообщение, — индикатор вафельницы погас. Я подняла крышку, аккуратно отделила пропёкшееся тесто и добавила ещё порцию, закрыв её снова.

Стоя у стойки, я открыла банку с маслом и щедро намазала вафлю, настроение уходило внутрь себя, пока мысли качались от «я не Прядильщица» обратно к «я — да».

Я не знала, смогу ли быть такой, как Даррелл, Марж и Аким — работать целыми днями в подвале среди бутылок с дроссом, который собирали другие чистильщики, довольствуясь лишь историями, с которыми они возвращались. У Райана всё было проще, но и он сам дросс не ловил — только распределял задания. Мне нравилось то, чем я занималась, и я была слишком далека от выгорания, чтобы хотеть всё бросить.

И всё же — был лодстоун. Я расплавила то кольцо с помощью магии. Но магию нельзя делать без лодстоуна. Может, я всё-таки связалась с ним — а потом сломала. Что никак не вязалось с тем, что Райан говорил: безопаснее, если все будут считать меня Прядильщицей, пока они не разберутся.

Не пока я.

Университетская песня болельщиков звучала всё громче. Я доела первую вафлю, и мысли снова свернули к Бенедикту — наверняка он сейчас на вечеринке, где его превозносят как великого освободителя от карательных сборов чистильщиков за отходы, под одобрительные взгляды преподавателей и восторги студентов. Я завидую? подумала я, стоя на кухне и доедая вафли, пока он купался в поздравлениях за свой новый процесс, а все — вплоть до моей соседки — пытались урвать себе кусочек.

Люди, впрочем, всегда остаются людьми, и я понимала, что маги к новой разработке Бенедикта потянутся как утки к воде. Зачем платить чистильщику, если можно сделать всё инертным?

Плак стоял на балконе, лениво помахивая хвостом и наблюдая за чем-то на улице.

— Кто там, Плак? Эшли? — спросила я, доедая последнюю вафлю. Хотя, если честно, мисс Валедикториан, скорее всего, была в аудитории.

Телефон снова дзынькнул, и на этот раз я посмотрела. Прекрасно.

Ещё два сообщения, — саркастично подумала я. Генри меня впустит? Серьёзно?

— Это была ужасная идея, Плак, — сказала я, пальцы мелькали по экрану, пока я строчила Херму сообщение, чтобы он перестал со мной разговаривать, иначе я сообщу в полицию, что он сталкер, и сдам им его адрес. Генри… как компьютер лума, Генри?

— Петра Грейди! — раздался крик с улицы, и я вздрогнула, едва не выронив телефон. Плак всё так же смотрел с балкона, хвост продолжал махать.

Бенни?

— Петра Грейди! — заорал он снова. — Я хотел бы с тобой поговорить, если в твоём холодном, жалком, бессердечном сердце найдётся для этого место!

Это было просто хамство. Я нахмурилась, сунула телефон в карман и вышла на балкон. Он стоял на улице; его кабриолет был припаркован вкривь и вкось, занимая сразу два места. Он смотрел на мой дом, явно взбешённый. Может, поумнел и отменил релиз.

— Эй! — крикнула я. Он обернулся слишком резко, едва не потеряв равновесие. — Это приличный район. Здесь люди не орут друг на друга. В чём твоя проблема?

Бенедикт одёрнул чёрный костюм и выпрямился. Ясно, что он только что был на какой-то сцене — цветок в петлице, ботинки вызывающе блестят.

— Я… — выдохнул он, — хочу знать, где ты была сегодня днём.

Я облокотилась на перила, скрестив лодыжки. Хмурится, — подумала я.

— Я на тебя не работаю. Даже если бы и работала — это не твоё дело.

Телефон дзынькнул — пришло сообщение, я его проигнорировала. Отвали, Херм.

Бенедикт отпустил дерево, за которое держался, и перешёл улицу. Причёска безупречна, шаги — с едва заметной заминкой.

— Я никогда не принимал твою отставку.

— В этом и суть увольнения, доктор Стром, — сказала я, жёстко ударив по фамилии. — Тебе не дают права голоса.

— Я был на сцене, — сказал он, сходя с бордюра и снова хватаясь за дерево, чтобы не потерять равновесие. — Не два часа назад. Тебя там не было. Антон был. И Антон — идиот.

Господи. Он что, пил?

— Тебе нужно уйти, — сказала я.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

— Мне нужно с тобой поговорить. Спустись. Что-то не так.

Ну конечно, — подумала я и сдалась.

— Ладно. Поднимайся. Я тебя впущу. «Два-Д».

— «Два-Д», — повторил он, длинные ноги выбивали неровный ритм, пока он направлялся к крыльцу.

— Плак, будь вежливым. Не сбивай его с ног, — сказала я, открывая дверь. Хмурясь, я выдернула вилку вафельницы из розетки, поколебалась и засунула недоеденную вафлю в тостер. Кофе, — подумала я, включая холодную воду. Мне нужно было чем-то занять руки.

Что-то не так, — размышляла я, когда домофон пискнул, и я открыла дверь внизу. Может, Эшли его куда-то позвала, и он хотел совета.

— Стой, — сказала я, когда Плак попытался протиснуться в дверь. — Плак, стой!

Бенедикт уже топал по лестнице, и мне пришлось дёрнуть пса назад.

— Заходи! — крикнула я, когда короткий шнур соскользнул, и волосы упали мне на глаза. — Сидеть. Сидеть!

Наконец пёс сел. Сдув волосы с лица, я увидела Бенедикта, стоящего в холле.

— Ты уверена? — спросил он. Я кивнула, крепко сжимая ошейник Плака.

— Разве ты не должен быть сейчас на какой-нибудь вечеринке? — кисло спросила я.

Чёрт… Если в лабораторном халате Бенедикт выглядел неплохо, то в костюме он был опасно хорош. Высокий, худощавый, цветок в петлице. Даже пластырь на пальце каким-то образом добавлял ему шарма.

— Да, — сказал он ровно, осторожно проходя внутрь. — И я должен там быть. И это твоя вина, что меня там нет.

— Моя? — я прищурилась. Но он сказал, что что-то не так, и я подавила желание выставить его за дверь. — Хочешь кофе?

— Нет. — Он посмотрел на Плака и закрыл дверь, протянув руку к псу. — И не пытайся быть со мной милой. Слишком поздно.

Я медленно вдохнула, приводя себя в равновесие. Сжав губы, подняла с пола короткий шнур и бросила его на стол.

— Я пью кофе, — сказала я нарочито легко и направилась на кухню. — Если передумаешь — скажи. Так чего ты хочешь?

Бенедикт шёл за мной медленно.

— Твоя непрофессиональность возмутительна. Никто и никогда не уходил от меня.

— Угу, — отозвалась я и, повернувшись к нему спиной, засыпала молотый кофе в фильтр и нажала кнопку заваривания.

— Я мог взять с собой на ту сцену кого угодно, — сказал он, осматривая мою квартиру. — Я хотел, чтобы там была ты — чтобы помогла объяснить все эти вещи чистильщиков. Лора и Антон вообще не в курсе. Эшли пропала. Я выглядел как идиот.

Он напрягся, о чём-то подумав.

— Её здесь нет, да?

Я повернулась и оперлась на столешницу, уперев ладони по обе стороны. На его плече поблёскивал дрейф дросса, и я подавила порыв стряхнуть его. Так ему и надо, если он треснет и у него отвалится пуговица.

— Видишь ли, мне это даже кажется смешным, — сказала я, когда кофеварка заурчала, ч-р-р-ррумп-тхумп, сама с собой. Конечно, у меня могла бы быть более навороченная кофемашина, но простую перколяционную было сложнее вывести из строя дроссом. — Ты хотел, чтобы я была там и отвечала на неудобные вопросы чистильщиков, потому что я понимаю, что происходит, так?

Он кивнул, брови поползли вверх, а взгляд продолжал блуждать по квартире — повсюду чувствовалась любовь Эшли к декору.

— Я бы счёл это очевидным, — сказал он.

Плак с фырканьем улёгся между нами, и я попыталась занять менее враждебную позу.

— И всё же ты отказываешься допустить, что мои выводы могут быть верными, если это означает, что твоему процессу нужно больше изучения, — сказала я, и его внимание наконец переключилось на меня. — Господи, Бенни. Ты даже не знаешь, почему те образцы потеряли плотную структуру, и всё равно выпустил это в мир?

— Проблема была только в тех образцах, с которыми работала ты, — сказал он, похлопывая себя по колену, чтобы привлечь Плака. — У тебя хорошая квартира. Мне нравится твой пёс. Как его зовут? — спросил он, длинные пальцы нащупывали жетон. — Плак? — прочитал он. — Серьёзно? Я думал, Эшли шутила.

Вспышка памяти поднялась и тут же погасла: треугольные записки, сложенные из бумаги, засунутые мне в шкафчик. Тогда они заставляли меня чувствовать себя особенной — пока он внезапно не перестал здороваться со мной в коридоре. Я была не его тайным другом, как он это называл. Я была той, кого он стыдился. Потому что я пользовалась магией, но не могла творить магию.

Но дети бывают жестоки, и я задавила старую боль, налила ему чашку кофе и пододвинула её по барной стойке.

— Пей. Протрезвей. И уходи.

— Я не пьян, — сказал он, но плечи у него опустились, когда он взял кружку. — М-м… вкусно, — добавил он после осторожного глотка. — Спасибо.

Почему-то этот комплимент меня задел. Я нахмурилась, заметив, что дросс рассыпан по всему полу. До его прихода его здесь не было.

— Ты опять возился со своим колючим приёмом на дроссе, да? — сказала я. Это был не вопрос.

Он встретился со мной взглядом поверх края кружки.

— Разумеется.

Я с отвращением указала на пол.

— Ты кое-что пропустил.

Бенедикт опустился на высокий табурет, кружка всё ещё была у него в руках. Он закрыл глаза, вдыхая пар.

— Прости. Сейчас уберу.

Но он не двигался. В конце концов я достала жезл, закрутила его дросс в вихрь и щёлкнула им в пустую ловушку. Прекрасно. Теперь я ещё и плачу за утилизацию его дросса.