Аксель дослушал только что законченное произведение и с удовлетворением улыбнулся. Посидел ещё немного с закрытыми глазами, в тишине, ощущая послевкусие созданной музыки. Определённо — шедевр. Завтра, через неделю и через две он наверняка найдёт, какой из аккордов можно сделать ярче, какую из пауз — более дерзкой, но не сегодня.

Сегодня он знает, что создал шедевр.

Локса. Жемчужина у моря, так называли её маклеры, и это было чистой правдой. Как и то, что теперь Аксель создал свою жемчужину. Крупную, сверкающую, затмевающую других. Каждый из них мечтал о такой, о той самой, что назовут opus magnum. Такая бывает только раз в жизни, один-единственный, и выпадает не каждому. Но Рауманн был слишком амбициозен для подобных предрассудков.

В его планах было как минимум жемчужное ожерелье.

Аксель обмотался шарфом, подаренным Риттой, накинул пальто и неторопливо вышел из съёмного домика. Маленького неприметного домика в тихой спокойной глуши (а не глушью Аксель считал только Таллинн и Тарту), подарившей ему то, ради чего он приехал. То, на что уже перестал надеяться. Сокровище, вдохновлённое красивым холодным побережьем и ужасной, удачно подвернувшейся трагедией.

В магазине Аксель без особых раздумий положил в корзинку самое дорогое вино, чтобы отметить завершение изнурительной работы, встал в очередь в кассу — усталая кассир с до смерти измождённым лицом и с именем «Нора» на серебристом овальном бейджике, приколотом к рубашке, покосилась на него и буркнула, что касса закрывается. В другой раз он вспыхнул бы неприязнью, раздражением от того, что не получил желаемого, — его всегда это уязвляло до глубины души, даже в мелочах, — но не сегодня. Подарив Норе самую обаятельную из своих улыбок, которой однажды приворожил дурочку Ритту, Аксель встал в другую очередь. Перед ним стояла пара среднего возраста; негромко, но выразительно собачась, они выкладывали товары на ленту кассы, и Аксель совершенно отчётливо понял, насколько отличается от таких людей. Они живут в совершенно другом мире, полном бытовухи, склок и мелочных, надуманных проблем. Да они и музыки-то не знают, максимум попсу по радио включат, это видно по каждому их движению. Аксель как никогда чувствовал собственное превосходство, и когда женщина стала бестолково кудахтать по поводу слишком мелких яблок, которые набрал мужчина, он понял, что сегодняшний день особенный вдвойне. Он вернулся в отдел с алкоголем.

Одна бутылка — отметить завершение изнурительной работы.

Вторая — закончить изнурительные отношения.

Он всегда знал, что милашка Ритта слишком проста, слишком недалёка для него. Сегодня тоненькая нить — меньше четверти тона — окончательно разорвалась. Акселю с Риттой не по пути, и пора с этим покончить. Он ещё не встретил совершенство, способное понять его и его творчество. И это было странно, ведь совершенства должны притягиваться друг к другу.

Несколько таллиннских подружек Ритты, а также парочка студенток Консерватории, с которыми он коротал ночи, пока Ритта проводила время с семьёй в Хельсинки (её отец был финном), естественно, были не в счёт.

Акселю хватило половины бутылки, чтобы отметить создание своего шедевра. Дальше мозг принялся сочинять сообщение Ритте, вмещающее в себя всё, что он хотел бы до неё донести. Ему не хотелось обижать или оскорблять её, но как иначе сказать ей правду? Мы слишком разные?

Прости, Ритта, но даже в постели ты проста, как одна-единственная нота. Будь ты хотя бы терцией, всё могло бы сложиться иначе. Но твоя нота — и та фальшивая.

Аксель допивал вино, и черновик сообщения становился всё более грубым. Ритта даже не знала, в каком веке творил Бетховен, а в каком — Бах. Как он вообще мог с ней общаться?

Бутылка опустела.

Я никогда тебя не любил, ты пустышка, не могу больше видеть твоё глупое рыбье лицо, слушать твой писклявый, какой-то атональный голосок, говорящий исключительно о глупостях.

Аксель откупорил вторую бутылку.

Она не поймёт. Ничего из того, что он хочет сказать. Она проста, и говорить надо на её языке. Ему жутко захотелось сделать ей как можно больнее. Это она виновата, что он столько месяцев не мог написать ничего приличного. Стоило только уехать, вырваться из её общества, и вот, пожалуйста. Выводы очевидны.

P. S. Твоих славных подружек Каю и Аннабель трахать было гораздо веселее, чем тебя.

На её языке.

Аксель налил ещё бокал. И нажал кнопку «отправить».

Вот и всё, Ритта, подумал он. Приятного тебе вечера.

Она позвонила через двадцать минут. К тому времени вторая бутылка была пуста, но Аксель ещё соображал. Он сходил на залив, подаривший ему вдохновение и решимость порвать отношения, сунул руку в карман, с силой размахнулся и закинул далеко в воду ключи от их квартиры. Вспомнилась глупая улыбка Ритты, дававшей ему связку с таким видом, словно это был какой-то святой грааль. Теперь квартира уже не была их, и ключи были ему не нужны. Драматичный жест, но Аксель не смог устоять. Стоило бы вернуть ключи Ритте, но какая теперь разница? Волны вкрадчиво касались берега, и Рауманн в который раз поразился бесконечности морской глади, полотна вселенского спокойствия, отстранённости от мирской суеты. Только теперь полотно было чёрным. Аксель не знал, что это было: торф, земля, глина, — но в воду и на берег словно насыпали целые октавы измельчённого активированного угля, и он плескался туда-сюда, не оставив и следа от былого светлого песка; само море потемнело.

Стало чёрным от свершившегося в городе зла.

Рауманн уже поднимался на крыльцо, когда услышал «Лунный свет» из «Бергамасской сюиты». Он специально был установлен на номера Ритты.

Аксель ненавидел музыку Клода Дебюсси.

Он не был намерен с ней разговаривать, слушать её обвинения, или ярость, или, хуже того, слёзы. Он написал то, что было нужно им обоим, и с этого момента их пути расходятся. Если бы Аксель получил такое сообщение (что, конечно, было невозможно), он бы точно не стал звонить отправителю.

Но телефон звонил, и звонил, и звонил, и после трёх пропущенных Аксель взглянул на экран. Звонила Ритта, но не с мобильника, а почему-то с домашнего — финского. Тут сквозь винное легато он вспомнил, что Ритта вроде бы собиралась на выходные к родителям. Какой сегодня день?

И почему не позвонить с мобильника?

На очередной звонок он решил ответить, приготовившись к шквалу эмоций.

Шквал эмоций был, но совсем не тех, что он ожидал.

Оказалось, Ритта уехала к родителям и забыла телефон дома, в квартире в Таллинне, но это не главное, отгадай, почему она звонит? Он не поверит, такие новости, он сидит? С ума сойти, умер один из её дедушек, и это, конечно, очень печально, но он завещал ей — обалдеть, ей! — свой дом в Висбю! Если его продать, они получат больше ста тысяч евро! Теперь у Ритты с Акселем будет совсем другая жизнь! Можно строить грандиозные планы! Завтра утром она вернётся, и они всё обсудят! Обалдеть!

Аксель стоял с трубкой около уха ещё с минуту после того, как Ритта радостно разъединилась.

Действительно обалдеть.

Рауманн на удивление быстро протрезвел, перечитал отправленное сообщение, швырнул смартфон в стену. Внутри у него словно возили кулаком по всей фортепианной клавиатуре. Ещё и presto.

У него оставался шанс. Нужно просто удалить сообщение, и всё будет как прежде. Только гораздо лучше. Дрожащими руками Аксель просматривал расписание автобусов. Когда уходит последний в Таллинн?

Успеет ли он?

И самое главное — найдёт ли он в ледяном заливе ключи?