Мать Расмуса никогда не говорила ничего плохого про Урмаса Йенсена. Она вообще редко его обсуждала, но если уж бралась, то не оставляла камня на камне. Не от Урмаса — от сына. Урмас был старше на несколько классов, но они подружились. Он был образцом для подражания, по крайней мере в её глазах. Очень умный паренёк, говорила она, всегда ставя ему пятёрки. Работы Расмуса, выполненные так же идеально, ни разу не удостоились высшего балла. Очень вежливый, одобрительно отмечала она, игнорируя все «доброго утра» и «спокойной ночи», «до свидания» и «спасибо» Расмуса. В конце концов он перестал их говорить. А вскоре постепенно перестал говорить и всё остальное. Только слушал. Упрёки, оскорбления, насмешки. Урмас далеко пойдёт, довольно кивала она, не то что ты, убожество. И в этом дрянь не ошиблась.

Но даже если бы она с утра до ночи втаптывала в грязь его лучшего друга, это не вскрыло бы в Расмусе взращиваемую ею тьму. Теперь же было по-другому. Потому что речь шла о Хельге. О их будущем. О его счастье. Она могла ещё двадцать лет уродовать его душу, но ни единого плохого слова о Хельге он слышать не мог. Она не имела права вообще говорить о ней хоть что-то. Произносить её имя своим поганым желчным языком. Но было уже поздно: она знала про Хельгу, про то, что та для него значит. В её гнилых мыслишках Хельга уже была опошлена, очернена, вываляна в грязи. Хельга и его бессмысленные надежды на будущее.

Урмас не был его шансом на счастливую жизнь. А Хельга — была. Только она одна и делала его жизнь счастливой. Он жалел лишь, что они не рассмотрели друг друга раньше. Тогда у них было бы больше времени.

Когда он сделал то, что сделал, то понял, что жалел не зря. Времени им было отмерено ничтожно мало в масштабах их планов на жизнь.

Ключи от тюрьмы, в которой его оставила гнить старая дрянь, были только у Хельги.

Но теперь ему не помогут и они.