— Ты не мой сын! — кричала она, захлёбываясь слюной, задыхаясь от ярости.

К сожалению, твой, молча отвечал ей Расмус.

К огромному, глубочайшему, вселенскому сожалению.

Если бы он мог, он убил бы её снова.

Если бы он мог, он убил бы её гораздо раньше. Но будучи ребёнком он не понимал, что с ней что-то не так. Верил ей, что что-то не так с ним. Взрослея, он просто терпел, ради крыши над головой и иллюзии семьи. Подростком отказывался поверить, признать, что всё действительно настолько плохо. Был уверен, что рано или поздно всё изменится к лучшему. Взрослым он уже всё отлично понимал, но капкан захлопнулся. Трясина покорности затянула его, но главное — было невыносимо больно признать правду и то, что он трус, предпочитавший терпеть унижения, чем что-то изменить.

В один день она могла болтать без умолку, даже не обращая внимания, отвечает ли он ей. В другой — хранить холодное, как лёд залива Хара, молчание. Она могла с утра обсуждать с ним какую-нибудь поездку или школьную историю, словно нормальная мать, но в обед вдруг теряла дар речи, оставляя его теряться в догадках: что он сделал не так, что она снова перестала видеть в нём своего сына? Ответа он никогда не находил. Лишь в тюрьме Расмус понял — она просто показывала свою власть над ним. Шла на отвлекающий манёвр, вела себя как другие матери, но только затем, чтобы дальнейшее отчуждение ударило его побольнее. И оно било, и за это Расмус себя ненавидел. Почему если она так отвратительно к нему относилась, так мучала его, он всё равно каждый раз так радовался крохам её внимания? Просто потому что она его мать? Но она никогда не была ему матерью по-настоящему. Только изуверским камнем, тянущим его на дно.

Она могла приготовить ужин, напичкав его луком, который Расмус просто физически не переносил, и он послушно глотал рис или картошку, не прожёвывая, только чтобы не чувствовать этот сладковатый привкус. Но стоило ему чуть помедлить, и содержимое тарелки оказывалось у него на голове. Оставшийся вечер Расмус ползал по деревянному полу и выковыривал из щелей остатки пищи и мельчайшие осколки тарелки.

Она могла послать его в магазин за продуктами и отхлестать по щекам за то, что он купил совершенно не то, хотя каждый раз Расмус старательно следовал её указаниям. Она могла весь день держать его при себе, в её спальне, хотя он мечтал поскорее убраться в свою комнатку, а потом разъярённо орать, когда же он наконец исчезнет с её глаз, ему что, тут мёдом намазано, маленький извращенец, дайте же ей побыть одной.

Она могла облить его самыми зловонными помоями, обстрелять такими словами, какие не должен слышать от матери ни ребёнок, ни подросток, сровнять его с землёй, заставить биться в истерике, захлёбываясь слезами, даже заставить его себя ненавидеть. А через пару часов забыть обо всём, словно не было этого вражеского нападения, словно он не похоронен под слоем чёрной зловонной жижи, фонтаном бьющей из её глотки. Словно всё было нормально. Он не понимал этого, но был рад хоть иногда испытывать облегчение вместо страха. Он стряхивал с себя землю и снова улыбался.

Но земля никогда не стряхивалась до конца.

Когда она хлопала дверцей холодильника, со стуком ставила на стол чашку, выключала свет раньше обычного, Расмус испуганно думал только об одном: что не так? В чём он снова провинился? Всю жизнь на низком старте, готовый услужить, исправить неведомую ему ошибку. Всю жизнь прислушивающийся. К шагам, к мельчайшим модуляциям голоса, ко всему. Она могла одним звуком перевернуть его душу, зажечь в нём тусклый маяк страха, разгорающийся с каждой минутой, заполняющий его неверным светом.

Она могла всё, потому что он ей это позволял.

Сначала — потому что не понимал, что так быть не должно. Позже — потому что не хотел портить и без того плохие отношения. А потом стало слишком поздно что-то менять, как в себе, так и в отношениях, которых на самом деле никогда и не было, ни плохих, ни каких-либо ещё, а были только истязания и надругательство над душой.

У Расмуса точно что-то не стыковалось в мозгах, раз он понял всё это только попав в тюрьму за её убийство. Он должен был найти другой выход. Не поддаваться. Не загораться так мгновенно. Может быть, на это она и рассчитывала. Может, это был венец её плана по втаптыванию его в колею неудач и унижений. Заточить сына ещё в одну тюрьму, навсегда оставив ему в сокамерники чувство вины.

Вот только Расмус не чувствовал никакой вины.

По крайней мере, не по отношению к матери.