У него не осталось никого. Ни родственников, ни друзей, ни знакомых. В тюрьме дружбы тоже не случилось, Расмус не хотел связываться с убийцами и насильниками, хотя сам сел по обвинению в убийстве, не верил, что они могут исправиться, хотя был уверен в своём очищении. Он не такой, как они, что бы ни говорил приговор или жители города. Расмус до конца жизни будет считать свой поступок самозащитой, и если бы кто-то узнал всю многолетнюю правду, всю до каждой недели, каждого часа, разрывающего ему сердце, разъедающего душу, то стал бы считать так же. Расмус был виновен только в одном: что не сделал этого гораздо, гораздо раньше. Угрюмый лохматый медведь, вышедший из тюрьмы, не до конца отсидел положенное: за слабохарактерность и трусость надо было накинуть пару лет, и Расмус это понимал. Но не изменившись до сих пор, он не изменится уже никогда. Он вышел из тюрьмы без единой татуировки. В другой тюрьме, из которой он не сможет выйти и через вечность, его душу зататуировали до последнего миллиметра. Не оставив ни единого светлого пятнышка. Грозный и суровый снаружи, уголовник-одиночка ростом под два метра с тяжёлым чёрным взглядом, он до самой смерти останется заперт в тёмной комнате, прислушивающимся к шагам матери, безуспешно придумывающим слова, за которыми не последуют оплеухи, безнадёжно ждущим, когда дверь откроется, если не в мир, то хотя бы в материно сердце. Он слишком поздно понял, что вместо сердца в её грудной клетке лишь кусок угля, полосующий его тьмой, заштриховывавший его детство, юность и всю жизнь.

В глубине души Магнуссен действительно хотел, чтобы Йенсен страдал. Хотел причинить ему боль. Выскрести его без остатка, перевернуть, как банку с пеплом, и вытряхнуть на асфальт всё до последней крупицы. Хотел, чтобы его жизнь стала такой же пустой, как и жизнь самого Расмуса. Но правда была в том, что даже если бы этому медведю-убийце дали оружие, он не пошёл бы к Урмасу Йенсену или к кому-нибудь ещё.

Он бы никого не изнасиловал и не убил.

Он сел бы на старую табуретку, до сих пор выдерживающую его вес. И посмотрел во мрак самой глубокой, самой освобождающей шахты, для которой все равны. Может быть, он даже увидел бы отражение маленького мальчика.

Отражение в стволе пистолета.