Нора судорожно хватала руками воздух возле плеча, снова и снова, и никак не могла понять, где же он.

Где этот чёртов ремень.

Всё повторилось, словно не было этих пятнадцати лет: сердце подскакивает и затем летит вниз, Нора и её желудок в невесомости, автобус поднимается в воздух и будто в замедленной съёмке переворачивается вместе со всем её миром, всё вокруг — или только её голова — начинает кружиться. Норе, как и тогда, нечем дышать, хотя морской холодный воздух окружает её в избытке. Как и тогда — невесомость и головокружение. Ощущение, что она падает, её инстинкт — пристегнуть ремень, который она почему-то оставила непристёгнутым. Но ремня нет, как нет и автобуса, а есть только замершая у её ног Марта с пробитой головой.

И всё остальное уже неважно.

Следующие сорок минут просто выпали из жизни Норы. Хотя что там какие-то сорок минут, вот из жизни Марты выпала вся жизнь, и уже ничего не изменить. Всё это время Нора только и думала: как же ей изменить в случившемся хоть что-нибудь? Её пальцы совсем заледенели, но она стояла неподвижно, застыв скорбным монументом над Мартой, пока окончательно не стемнело. Но Марта так и не шевельнулась, не издала ни вздоха, и никогда уже не издаст.

Нора оказалась права. Они были мягкими. Правда, уже не такими красивыми. Грязно-бурые у корней, запутавшиеся на концах. Нора коснулась платиновых волос Марты, которые больше не будут маячить у неё перед глазами. И которым она теперь совершенно не завидовала.

Совершенство повержено.

Больше всего Норе хотелось сесть на промозглую землю рядом с Мартой, совсем не заслужившей смерти, и остаться здесь. Замёрзнуть навсегда. Не чувствовать больше этой мёрзлости изнутри, не носить её больше в себе. Посмотри, Нора, к чему это привело.

Посмотри, что ты натворила.

Вместо этого Нора пошла домой. Пробиралась в уже опустившейся темноте через лес, по протоптанной тропинке, не решаясь достать телефон с фонариком. Бесшумно проскользнула в подъезд, беззвучно поднялась по ступенькам, выронила из замёрзших трясущихся рук ключи. Застыла. Но ничего не произошло. Ни звука, ни движения. Нора аккуратно прикрыла за собой дверь и оказалась наконец в тепле. Её била дрожь, но холод был тому виной в меньшей степени. Нора не решилась включить свет. Прошла в комнату, не снимая ботинок, села на постель. За стенкой заскрипела кровать овдовевшего Олафа — видимо, тот ворочался во сне, — и Нора заплакала. Беззвучно, бесслёзно, но она точно знала, что плачет, и точно знала, что не плакала с момента аварии, в которой погиб Луукас. Всё кончено — осталось только дождаться утра, вызвать полицию и всё рассказать. Рассказать, что она мертва уже пятнадцать лет, не так, как Марта, конечно, но она охотно поменялась бы с ней местами.

Что всё это вышло случайно, и ей действительно жаль.