Тимос хватает его за воротник пижонской рубашки. — Не мог, правда? То есть, если бы он велел тебе её изнасиловать, ты бы это сделал? — Он встряхивает его, заставляя снова удариться затылком. — Кусок дерьма.

— Ты сам знаешь, на что он способен!

— Я бы скорее дал отрубить себе руки, чем прикоснулся к человеку без его согласия.

Двое людей Кроноса вмешиваются, хватая Тимоса за руки и оттаскивая от Гефеста, пока тот его не пришиб. Получив знак от Кроноса, Гефест поспешно вылетает из зала.

Кронос сидит, опустив голову, его плечи подергиваются — кажется, он тихо посмеивается. — Значит, я был прав.

— Дейзи…

Кронос хмурится. Мало что он ненавидит так сильно, как наши настоящие имена. — Её зовут Афродита, а не Дейзи!

Тимос игнорирует поправку. — Я просто защитил её. Это не значит, что я к ней прикасался.

— И что же значит то, что ты так рвешься её защищать, Тимос? — напирает Кронос, разыгрывая фальшивое любопытство.

Кадык Тимоса заметно дергается. Он медлит, медлит так долго, что я понимаю: сейчас он изменит траекторию наших жизней. Мне хочется закричать, чтобы он подумал, чтобы остановился. Хочется подбежать и увести его, но поздно.

Тимос дает честный ответ.

— То, что Дейзи мне нравится. И даже если это не взаимно и у нас нет будущего, никто не причинит ей вреда, пока я рядом.

Кронос на мгновение опешивает, но быстро берет себя в руки. — И ты хочешь, чтобы я поверил, будто между вами ничего не было? — Он смеется. — Я знаю свою дочь. Она не умеет сопротивляться красивому телу и возможности трахнуться.

— Кронос! — восклицает Рея.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Не то чтобы это было новостью — я и раньше слышала от него подобное, но не так прямо, не при всех. Это унизительно, это обесценивает, это больно. Во мне гораздо больше всего, чем он думает.

Я вижу, каких усилий стоит Тимосу не наброситься на моего отца.

— Знаете что? Вы правы, — выпаливает он. — Я видел вашу дочь обнаженной, с раздвинутыми для меня ногами. Мне бы очень хотелось рассказать вам все подробности наших вечеров: о том, какой сладкий вкус у неё на языке, и о том, сколько раз она стонала моё имя…

Моё сердце перестало биться.

У моих братьев на лицах застыло одинаковое потрясение.

Лицо отца с каждой секундой багровеет всё сильнее.

Тимос вздыхает, качая головой с притворным сожалением. — Но я лучше расскажу вам о том, насколько ваша дочь умна. О блестящем мозге, который скрывается в её хорошенькой головке. О том, какая она упорная и провокационная, бесстрашная и хитрая. О её отточенном сарказме и бесконечной нежности. О том, как она будто теряется в других мирах, когда читает, и какая любовь светится в её глазах, когда она смотрит на братьев. О том, что она не умеет вести себя пристойно за едой и как страстно любит вкусно поесть. О том, как она борется со своими несовершенствами, но всё равно способна любить себя, потому что внешность для неё — далеко не всё. О том, как она стремится пополнить свой багаж знаний, как учится и обожает узнавать новое. О том, как она мечтает услышать, что она умная, а не просто красивая. И о том, как она краснеет, когда именно я говорю ей, что она чудесное создание.

Я не замечаю слез, пока не чувствую соленый вкус на кончике языка. Смахиваю их тыльной стороной ладони, но тут же обнаруживаю, что Хайдес не сводит с меня глаз и всё заметил.

— Вы её не заслуживаете, — заключает Тимос; если уж его сейчас убьют, то стоит высказать Кроносу всё. — И я тоже не заслуживаю, вы правы. Никто не заслуживает такую женщину, как она. И всё же кто-то решил сделать этот подарок миру; так почему же никто не обращается с ней так, как она того стоит?

Кронос начинает аплодировать с издевательской улыбкой. — Какая прекрасная речь, Лиакос. По-настоящему трогательно. Ты просто джентльмен.

Тимос делает резкое движение вперед.

— Что такое, Тимос, хочешь меня ударить? — насмехается тот. — А если я убью тебя, что будет с твоей семьей? Позволишь своему отцу умереть только потому, что захотел защитить честь девчонки, которая никогда тебя не полюбит? Серьезно? Твоя нелояльность к семье вызывает у меня отвращение. Позор, что ты за мужчина?

Несмотря на спокойный тон, он подходит и наносит ему удар кулаком прямо в лицо.

— Нет! — кричу я инстинктивно.

Афина и Хайдес блокируют меня прежде, чем я успеваю сделать хоть шаг.

Кронос громко хохочет — развязно, как безумец в бреду. На этот раз его кулак врезается Тимосу в живот, заставляя его согнуться. Но тот не издает ни звука.

— Ты уволен, Тимос, — говорит он, прежде чем нанести еще один удар по губе, которая уже была разбита в день рождения.

— Нет! — воплю я. — Пожалуйста, нет!

Это иррационально, я не могу сдержать протест.

— У тебя есть время до восьми утра завтрашнего дня, чтобы собрать вещи и исчезнуть, — заключает он. Достает платок из кармана и вытирает свои безупречные руки, будто удар об него испачкал их невидимой грязью. — Если в восемь утра и одну секунду я узнаю, что ты всё еще на этом острове, я велю повесить тебя в комнате моей дочери. Ясно?

Тимос просто кивает.

Я пытаюсь поймать взгляд отца, но Хайдес мягко сжимает мою руку и шепчет, чтобы я ничего не делала. Мы оба знаем, что это только ухудшит ситуацию, как знаем и то, что наши мольбы лишь доставляют ему удовольствие.

Кронос садится на свое место во главе стола и наливает себе вина. — Итак, можем начинать ужин?

Одним жестом он приказывает людям увести Тимоса.

Двое тащат его к двери и открывают её пинком. Он вырывается из их хватки прежде, чем его успевают вышвырнуть, как паршивого пса.

Когда двери за его спиной закрываются, отец восклицает: — Афродита, если я увижу, что ты хотя бы смотришь на ту чертову дверь, в которую он вышел, тебе несдобровать. Садись и ешь!

Я сглатываю ком в горле и сажусь на место, бросив взгляд на пустой стул рядом со мной, где всего четверть часа назад сидел Тимос.

Я сижу неподвижно, опустив голову и уставившись в свою пустую тарелку, борясь с тошнотой. Кто-то, кажется, Гермес, заботливо кладет мне еду. Я пытаюсь прошептать слова благодарности, но голос пропадает.

— Ну, как прошел день? — спрашивает Кронос, отрезая кусок стейка.

Как будто ничего не случилось.

Будто он только что не уничтожил меня.

Как будто он не рушил нашу жизнь с той самой секунды, как мы ступили на этот остров.

Никто не отвечает, поэтому Рея выдает ему какую-то дежурную, общую фразу — лишь бы не злить его еще сильнее.

И пока на заднем плане звучит голос Кроноса, в моей голове что-то щелкает. Властное чувство, требующее, чтобы его услышали и ему подчинились. То, что когда-то было болью, превращается в ярость.

Я вскакиваю на ноги в тот самый миг, когда Герм шепчет мне: — Нет, Аффи.

— Афродита, что ты задумала? — напирает Кронос, роняя вилку.

— Да пошел ты на хрен! — кричу я ему в лицо.

Слово, кажется, эхом разносится по всему залу. Воцаряется абсолютная тишина.

Пользуясь всеобщим оцепенением, я поворачиваюсь спиной ко всему столу и направляюсь к дверям. В этот момент я слышу скрежет стула. Полагаю, отец намерен догнать и наказать меня.

Рея его останавливает. — Я сама справлюсь, продолжай ужинать.

Стук каблуков по полу приближается, пока я не чувствую присутствие матери прямо за спиной. Оборачиваюсь, глядя ей в лицо и умоляя взглядом этого не делать.

Она стоит спиной к Кроносу и братьям. — Я легонько, — шепчет она так тихо, что мне приходится напрячь слух. — Притворись, что тебе больно.

Я не вижу замаха — настолько он стремительный, — но чувствую удар на лице. Пощечина открытой ладонью, сильная, но терпимая. Я заставляю себя принять страдальческий вид и подыгрываю движению, откидывая голову в сторону, чтобы это выглядело более жестоко, чем было на самом деле.

— А теперь уходи. Завтра утром вернешься и извинишься перед отцом.

Спасибо… мама.

— Тимос! — восклицаю я, стоя за дверью его комнаты.

Ударяю кулаком в стену.

— Открой, пожалуйста, — настаиваю я. — Умоляю, открой. — Ударяю ладонью второй раз.

Проходят бесконечные секунды, в течение которых я убеждаю себя, что он идет к двери, идет ко мне.

— Тебе нужно уйти, Дейзи.

Совсем не то, что я представляла себе в голове.

— Я никуда не уйду. Впусти меня, — отвечаю я раздраженно. — Если ты думаешь исчезнуть завтра утром, не попрощавшись и не увидев меня в последний раз, ты ошибаешься, Тимос Лиакос. Потому что я тебя хоть на весельной лодке догоню и стащу с катера, который будет увозить тебя с острова. Я тебе, блядь, клянусь!

Прижимаю ладонь к двери и легонько стучу.

— Мне нужно видеть твое лицо, — добавляю я шепотом. — Мне нужно тебя видеть.

Это всё, чего я хочу.

Должно быть, я произнесла магические слова, потому что ключ в замке щелкает, и дверь распахивается. Я не успеваю даже взглянуть на него — две руки хватают меня за талию и втаскивают внутрь. Дверь за моей спиной захлопывается с грохотом.

В мгновение ока я оказываюсь прижатой спиной к стене, а горячее тело Тимоса вжимается в моё.

— Дейзи…

Он уже какое-то время называет меня только по имени, и никогда оно не звучало так правильно, как с его губ.

Я обхватываю его шею, запуская пальцы в волосы у самого затылка.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Я поговорю с отцом. Я его убежу. Я сделаю всё возможное.

— Не влипай в неприятности из-за меня, Дейзи. Если уж тебе и нужно за что-то бороться, то борись за свободу учиться там, где ты хочешь, и жить так, как тебе нравится. Не за меня.

Я открываю рот, застигнутая врасплох. Наличие одной причины для борьбы не означает, что нельзя сосредоточиться на чем-то другом.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — повторяю я.

Тимос дарит мне грустную улыбку — настолько печальную, что я боюсь, как бы он не расплакался в любую секунду. Он качает головой, словно прося прощения. — Сириус, я не могу иначе. Ты и сама это знаешь.

Конечно, я знаю.

Мой отец не меняет решений. Никогда.

Тимос обхватывает моё лицо обеими руками и прижимается своим лбом к моему. — Завтра утром я уеду против своей воли. Поэтому, прошу тебя, умоляю, Дейзи, не говори мне, что мы можем всё исправить. Не смотри на меня этими полными слез глазами. Я этого не вынесу.

Я делаю глубокий вдох и киваю, заставляя себя быть сильной и рациональной. — Завтра ты уедешь, но у нас еще есть вся ночь. Останься со мной на всю ночь.

Он вздыхает. — От этого станет только тяжелее. И завтра ты об этом пожалеешь.

— Я ни о чем не пожалею. — Обеими руками я хватаюсь за край его черной футболки и задираю её вверх. Он помогает мне, поднимая руки.

Я изучаю каждый сантиметр его обнаженного торса, и желание растет во мне, как неутолимая жажда.

— Дейзи, — окликает он меня дрожащим голосом.

Подушечки моих пальцев скользят по его грудным мышцам и очерчивают линии пресса, проникая в складки, пока я не впиваюсь в него ногтями. Когда я дохожу до паха и расстегиваю брюки, он вздрагивает.

Я приподнимаюсь на цыпочки, и он наклоняется, чтобы я могла прильнуть губами к его уху. — Я хочу всего этого. Я никогда не пожалею, потому что я тебя всё равно верну.

Его влажные глаза ищут хоть малейший след сомнения на моем лице, но я продолжаю смотреть на него с решимостью.

Его ладонь ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, прежде чем его рот обрушивается на мой в отчаянном поцелуе. Это длится недолго — он опускается на колени и снимает с меня обувь. Поднимаясь обратно, он оставляет влажную дорожку поцелуев вдоль моих ног.

Я не успеваю его остановить. Он хватает меня за ягодицы и приподнимает, а я обхватываю его бедра ногами. Он не целует меня, просто смотрит — с таким восхищением, что я чувствую, как вспыхиваю.

Я падаю на кровать, на спину. Тимос возвышается надо мной, всё еще на ногах, и окидывает взглядом всю мою фигуру, будто я изысканное блюдо, которым он собирается насладиться и насытиться.

— Собираешься просто стоять и смотреть, ничего не делая? — спрашиваю я, склонив голову набок.

Он набрасывается на мое белое платье, ища молнию, чтобы расстегнуть и снять его. Проблема в том, что её нет — это облегающее платье-футляр со встроенными шортиками под юбкой. Мне пришлось бы встать и приложить усилия, потому что оно на размер меньше моего нынешнего, и я влезла в него с трудом.

Тимос это замечает и, прежде чем я успеваю почувствовать неловкость, лезет в один из карманов своих брюк. Достает складной ножик. Подцепляет ткань сбоку, оттягивая её от моей кожи, и проводит по ней острым лезвием, вспарывая до самого конца. Прячет нож и завершает дело руками. Хватается за края и одним рывком, от которого вздуваются мышцы на руках, окончательно разрывает его.

Я смотрю, как белая ткань оседает на пол.

— Я куплю тебе новое, — шепчет он.

— Очень на это надеюсь.

Я вызываю у него улыбку, которая тут же гаснет, стоит мне приподняться и дернуть его за брюки, косвенно умоляя раздеться. Ему не нужно повторять дважды: он скидывает одежду на пол и остается совершенно нагим у края кровати. От этого зрелища у меня текут слюнки, и я не могу оторвать от него глаз.

Его ладонь смыкается на моем горле, снова соединяя наши рты. Я стону в его язык, который уже проложил себе путь и преследует мой беспорядочными, лихорадочными движениями. Когда он сильнее сжимает мою шею, из моей груди вырывается хрип наслаждения; я хватаю его за ягодицы, пытаясь притянуть к себе, на кровать.

Тимос разрывает контакт. Его зрачки затуманены желанием; он цепляет мои трусики и одним резким движением рвет их. Снимает их рывком и швыряет на пол.

Несмотря на всё возбуждение, я смотрю на него, приоткрыв рот. — Ты закончил рвать на мне одежду?

Он ухмыляется и склоняется надо мной. Его пальцы впиваются в мои колени, он широко раздвигает мне ноги, втискиваясь в образовавшееся пространство. Оставляет нежный поцелуй на шее и шепчет: — Повернись и дай мне рассмотреть всё твое чудесное тело, Дейзи.