— Тимос…

Не знаю, что добавить. Всё, что мне хочется сказать, было бы неуместным.

Но если бы я могла, я бы сказала ему, что он ошибается. Что он может дать очень многое — и я не только о себе. Я бы сказала, что вижу в нём гораздо больше, чем он сам. В этом человеке есть трещина, и сквозь неё пробивается ослепительный свет. Целый мир прекрасных вещей, которые ему стоило бы показывать чаще — и, главное, с гордостью.

Сама того не замечая, я приподнимаюсь на цыпочки. Тимос замечает это движение и слегка наклоняется — возможно, ведомый тем же неосознанным порывом, что и я.

Меня тянет к нему с неистовой, неконтролируемой силой.

Я хочу, чтобы он меня поцеловал. Хочу, чтобы он меня коснулся. Пусть даже просто провел бы подушечками пальцев по тыльной стороне ладони или накрутил прядь моих волос на палец. Мне хватило бы малейшего жеста, хотя я и знаю: это никогда не утолит голод, выжигающий меня изнутри.

Нас разделяют считанные сантиметры. Его глаза прикованы к моим губам, и я дрожу от мысли, что он вот-вот сократит это расстояние.

Но этого не происходит. Или, если он и собирался, то в последний момент передумал. Он кривит губы в подобии улыбки и убирает прядь с моего лица. Затем приближает губы к моему уху, коснувшись сначала мочки.

— Κανείς δεν θα είναι ποτέ τόσο καλός όσο εσύ, αλλά πρέπει να φιλοδοξείς για τα καλύτερα πράγματα που μπορεί να σου δώσει η ζωή. Κατάλαβες, Σείριος; (Kaneís den tha eínai poté tóso kalós óso esý, allá prépei na filodoxeís gia ta kalýtera prágmata pou boreí na sou dósei i zoí. Katálaves, Seírios?) — прошептал он. — [Никто никогда не будет достоин тебя, но ты должна стремиться к лучшему, что может дать тебе жизнь. Поняла, Сириус?]

— Ты назвал меня «Сириус», — шепчу я с трудом.

Тимос морщит нос, будто смущаясь. — Я тут кое-что поискал. В интернете пишут, что это самая яркая звезда во Вселенной. Я прав, профессор?

Я улыбаюсь прозвищу. — Да, это так. Это самая яркая звезда, но не потому, что она сама по себе обладает такой светимостью. Она кажется нам ярче любой другой звезды на небе лишь потому, что находится «всего» в восьми с половиной световых годах от нас. Это восьмая по близости к нам звезда, включая Солнце, и именно поэтому её сияние кажется нам таким интенсивным.

Он на несколько секунд застывает с открытым ртом. — А я-то думал, что сказал тебе что-то милое.

Недолго думая, я ласково провожу рукой по его лицу. — Это было прекрасно. Уж точно лучше быть «Сириусом», чем «денежным мешком на ножках».

Мне удается вытянуть из него вторую улыбку. За один час я видела, как Тимос улыбнулся дважды. И пусть это не те улыбки во весь рот, что озаряют всё лицо, мне и этого достаточно.

— Еще раз спокойной ночи, — бормочет он. — Сладких снов.

Глава 14…И ЧЕРНЫЙ

Одним из самых известных приключений Афродиты была её связь с Адонисом. Зевсу пришлось вмешаться, когда в юношу влюбилась и Персефона, и две богини начали оспаривать его друг у друга. Было решено, что Адонис будет проводить четыре месяца в году с каждой из женщин и четыре месяца — сам по себе. Трагически погибший во время охоты, юноша был превращен в цветок без запаха. Афродита была потрясена, и её траур увековечили в культе Адоний — празднике только для женщин.

Афродита

Ночь выдалась ужасной. Я только и делала, что ворочалась, меняла позу, отпихивала простыни, взбивала и переворачивала подушки каждые десять минут. В голове снова и снова прокручивалась встреча с Тимосом в приватке и всё то, что он наговорил мне вчера вечером перед тем, как мы разошлись.

Я готова уже к восьми утра, хотя на ногах и бодрствую с шести. Погода сегодня мерзкая: небо хмурое, серые тучи не оставляют ни единого просвета, который давал бы надежду на солнце.

Чтобы не столкнуться ни с кем и не ввязываться в утренние разговоры, я выхожу через стеклянную дверь и иду по террасе.

Стоит мне сделать шаг наружу, как я вижу женщину старше меня, с длинными черными волосами и в элегантном платье-футляре; она идет на цыпочках, будто не хочет быть услышанной.

Наши взгляды встречаются, и она виновато улыбается. — Синьорина Афродита, — здоровается она.

Я её знаю. Она работает в клубе Хайдеса. Занимается продажей билетов на его мотогонки, но имя её сейчас вылетело из головы. Впрочем, не важно.

В этот же миг дверь в комнату Тимоса распахивается, и показывается его лицо.

Мне не требуется много времени, чтобы сложить два и два.

— Ты что здесь делаешь? Эта часть острова доступна только для Лайвли.

Мой голос звучит остро, как лезвие; он внезапно пропитался жесткостью, которая никогда мне не была свойственна.

Она вздрагивает. — Я… ну… я была с… — Она указывает себе за спину.

— Всё в порядке? — спрашивает Тимос, выходя из комнаты в одних боксерах.

Они провели ночь вместе. Тимос затащил в постель одну из сотрудниц Хайдеса. Это случилось в комнате рядом с моей, а я ничего не слышала, ничего не заметила.

Пока я ворочалась в кровати, думая о нём, он трахал другую. Женщину взрослее и зрелее меня. Женщину, у которой нет со мной ничего общего. Она — моя полная эстетическая противоположность. У неё волосы черные как смоль, в противовес моим светлым, карие глаза и стройная, высокая фигура — в отличие от моих синих глаз и округлого тела.

Повисшая тишина становится неловкой и тяжелой от напряжения. «Трофей» Тимоса делает первый ход. — Мне лучше уйти, — бормочет она и, опустив голову, направляется в мою сторону, намереваясь спуститься по боковой лестнице и вернуться в свою часть острова.

Когда она проходит мимо, оставляя за собой шлейф сильного, резкого парфюма, я останавливаю её одной фразой: — Если я еще раз увижу тебя не в той части Олимпа, я тебя уволю. Мы друг друга поняли?

— Д-да, — заикается она. — Простите, синьорина…

— Афродита, тебе не кажется, что ты перегибаешь? — вмешивается мой телохранитель.

— Никому не позволено здесь находиться, кроме членов семьи и службы безопасности, к которой относишься ты.

Он изображает из себя гиперзащитника, даже когда мне нужно в туалет. А потом водит какую-то бабу в комнату по соседству со мной? Лицемер.

Ревность течет по моим венам, неумолимая. Она превращается в пожар, который бушует с такой силой, что мне почти нечем дышать. Я её не выношу, не могу рассуждать здраво и сформулировать ни одной рациональной мысли.

Тимос прищуривается и делает шаг ко мне, затем замирает. Он кивает женщине, чтобы та уходила, и она спешит исчезнуть. Затем он снова поворачивается ко мне, заметно раздраженный.

— И что, это правило касается и того папенькиного сынка Гефеста, которого тебе хочет подсунуть отец? Или нет?

Я стискиваю зубы. — Нет. Его пригласила я и мой отец.

— А, ну отлично. Буду знать. Ну что, пойдем завтракать?

— Я — да. А ты, если хочешь трахнуть еще кого-то из наших сотрудников, — валяй, — рычу я, прежде чем повернуться к нему спиной.

— Афродита! Что ты, черт возьми…

Я ускоряю шаг и пытаюсь вернуться в свою комнату, но кто-то уже нависает у меня за спиной и преграждает путь.

— О чем ты вообще? Ты с ума сошла?

— Ты спал с этой женщиной ночью, это же очевидно!

Тишина, последовавшая за моим заявлением, оглушает. Она настолько затянулась, что у меня возникает искушение обернуться, чтобы изучить его лицо.

— Τα μάτια πάνω μου (Ta mátia páno mou). — [ «Глаза на меня»].

Мне нужно успокоиться. Я чувствую слишком много, всё сразу. Мои эмоции всегда гипертрофированы, и голова иногда за ними не поспевает. Сердце вечно встревает и заставляет меня совершать одну ошибку за другой.

Я поворачиваюсь к нему и замираю. Его лоб прорезала складка — он выглядит совершенно сбитым с толку.

— Я не спал с этой женщиной.

— Что, прости?

— Ты прекрасно меня слышала.

— Но она…

— Она уж точно вышла не из моей комнаты. Наверное, была у Афины… или Гермеса… может, у Аполлона.

Теперь я чувствую себя дурой. Впрочем, время для встречи было выбрано максимально неудачно. Я увидела, как она уходит, а через пару секунд выскочил он без одежды. Любой бы подумал плохое.

Боже, какой позор.

Моя ревность теперь как на ладони, выставлена словно ценная картина в главном зале музея. Под софитами, а Тимос сидит в первом ряду, наблюдает и смакует каждую деталь.

Это слишком неловко, поэтому я реагирую по-детски. Обхожу его и бросаюсь к лестнице, ведущей вниз. Глубокий голос Тимоса окликает меня, но он не следует за мной.

На террасе у кухни только Хайдес и Аполлон — самые ранние пташки в семье. Они потягивают кофе, причем пьют его диаметрально противоположными способами. Аполлон — черный, без сахара, крепкий. Хайдесу же нравятся… фраппучино. С кучей сливок и, иногда, с добавлением карамели. На тарелках для завтрака лежат два круассана и гроздь красного винограда.

— Доброе утро, — здороваюсь я бесцветным голосом.

— Привет, Аффи, — отзываются они в унисон.

Я не даю им времени заметить моё дурное настроение. Захожу в кухню и готовлю себе привычный завтрак. Обычно я нахожу его уже готовым, потому что прихожу одной из последних, и кто-то из братьев — обычно Герм или Хайдес — готовит его для меня.

Через пять минут, вооружившись капучино и тостами с малиновым джемом и арахисовой пастой, я снова выхожу на террасу. Сажусь за свой привычный столик и молюсь, чтобы никто со мной не заговорил.

Я еще не успела открыть книгу, когда появляется Тимос. Он выглядит запыхавшимся, будто бежал, чтобы оказаться здесь как можно быстрее. Его мощная грудь вздымается в неровном ритме, и хотя братья здороваются с ним, а он отвечает, его глаза прикованы ко мне.

Яростные.

Холодные.

И затуманенные еще каким-то чувством, которое я не могу распознать.

— В чем твоя проблема, можно узнать? — напирает он без долгих вступлений.

Я открываю книгу на закладке и машу ею в воздухе с ехидной улыбкой. — Я читаю. Никаких разговоров.

Успеваю прочесть от силы две строчки. Рука Тимоса осторожно забирает книгу и захлопывает её резким жестом, после чего кладет на стол, за которым едят Хайдес и Аполлон.

Братья следят за сценой, застыв с чашками в руках — они боятся даже кофе отхлебнуть, лишь бы не пропустить ни малейшей детали назревающей драмы.

— Отлично, — зовет меня Тимос. — Теперь можем поговорить.

Ни слова не добавив, я в три укуса приканчиваю тост и жадно жую. Чтобы он быстрее провалился, я выпиваю капучино огромными глотками, будто это вода, не оставляя ни капли.

Вскакиваю. — Прекрасно. Я в свою комнату. Приятного завтрака.

— Да что с вами такое сегодня утром? — Хайдес больше не может сдерживаться. Ему весело.

— Можете поставить эту сценку на паузу и подождать, пока придет Герм? — добавляет Аполлон. — Уверен, он не захотел бы такое пропустить.

Хайдес достает из кармана брюк телефон и, пытаясь быть незаметным, наставляет его на нас, изображая полное безразличие. Придвигается к Аполлону, чтобы шепнуть: — Сниму видео на всякий случай.

— Значит, ты решила, что не хочешь обсуждать, как сильно ты меня ревнуешь? — напирает мой телохранитель, провоцируя меня на глазах у всех.

Я вытаращиваю глаза.

— Я не…

Тимос отрывает меня от земли, взваливая на плечо как мешок с картошкой. Он обхватывает мои бедра руками, и я оказываюсь лицом к его спине.

— Тимос! — ору я. Ищу помощи у братьев. — Сделайте хоть что-нибудь!

Слишком поздно: мой телохранитель шагает быстро и в мгновение ока уже взбирается по лестнице к спальням. Я брыкаюсь ногами и умудряюсь заехать ему в пах.

Он стонет, но продолжает идти без колебаний. — Веди себя хорошо, звездочка, — дразнит он меня этим прозвищем.

Это меня и злит, и заставляет сердце пропустить удар.

Жалкое зрелище. Афродита, ты выше этого. Он всего лишь мужчина.

Как раз когда мы идем по коридору, дверь в комнату Афины распахивается. Сестра замирает, вцепившись пальцами в ручку, и наблюдает за сценой.

— Доброе утро, — вежливо здоровается Тимос.

— Доброе… утро… — отвечает она. — Пожалуй, не буду задавать вопросов.

— Отлично. Я бы всё равно не ответил.

Я закатываю глаза. Какой же он невыносимый.

Вместо того чтобы выгрузить меня в моей комнате, он затаскивает меня в свою. Поворачивает ключ в замке, что удивляет меня еще больше.

Только тогда он опускает меня на пол.

Наклоняет голову вбок, тень издевательской улыбки озаряет его лицо, делая его еще более неотразимым. — Ну что? Поговорим?

— Я подумала, что ты переспал с сотрудницей. Я ошиблась. Тема закрыта.

Он щелкает языком и делает два шага ко мне. Я не отступаю. — Ты забыла ту часть, где ты ревнуешь, смущаешься и убегаешь, отказываясь со мной говорить.

Я открываю рот, чтобы ответить. Он меня опережает.

— Сейчас ты снова выдашь мне какую-то херню, Афродита. — Его тон низкий, одурманивающий, и, хотя он меня отчитывает, во всем этом есть что-то возбуждающее. И я знаю, что он чувствует то же самое. — Расскажи мне, — чеканит он каждый слог, пропитанный отчаянием.

— Я ревную! — кричу я ему, измотанная и больше не способная сдерживаться. — Я ревновала. Я не хочу, чтобы ты был с другими женщинами, ясно? Не хочу, хотя ты имеешь на это право. И это убивает меня, сводит с ума, заставляет сердце бешено колотиться, а руки дрожать от ярости!

Я тут же жалею об этом. Не стоило этого говорить. Теперь я выгляжу еще более жалкой, чем раньше. С силой прикусываю внутреннюю сторону щеки, пока не чувствую вкус крови на языке.

Тимос пытается поймать мой взгляд. А мне слишком стыдно, чтобы сдаться. У меня нет ни мужества, ни сил посмотреть в ответ. Я пялюсь в пол, как наказанный ребенок.

— Афродита.

Если он произнесет свою дежурную фразу, мне конец. Я сдамся.

— Не избегай меня. Возьми на себя ответственность за то, что говоришь.

Я поджимаю губы. Продолжаю смотреть вниз.