После того как угроза контрреволюции была отведена, на первое место среди актуальных проблем, стоящих перед властью, вышли болевые точки восстания как такового: недостаточные поставки продовольствия и соответствующие тревоги в Петрограде, Москве, на фронте и по всей стране. С этими проблемами были тесно связаны вопросы землевладения, землепользования и хлебозаготовок — сферы, реформа в которых являлась, как выразилось новое правительство, самой серьезной социально-экономической задачей текущего момента, — а также вопрос перевозок, игравший ключевую роль при распределении продовольствия и прочих дефицитных товаров. Нехватка продуктов питания была первоочередной и очень острой проблемой. Пересмотр системы землевладения и землепользования был необходим для увеличения производства зерна. При отсутствии немедленных улучшений в сфере перевозок и роста доступных ресурсов, особенно в Петрограде и в Москве, можно было ожидать новых протестов. Требовался четкий план решения вопроса землепользования, без которого революционная Россия столкнулась бы с более обширным крестьянским сопротивлением хлебозаготовкам, даже если с окончательным решением по вопросу землевладения следовало дожидаться созыва демократически избранного конституционного съезда Учредительного собрания, намеченного на сентябрь 1917 года.

Вслед за такими видными современниками тех событий, как П. Б. Струве, некоторые историки соглашаются с заявлениями петроградского генерал-губернатора С. С. Хабалова о том, что имевшихся в Петрограде запасов в начале марта хватало для удовлетворения основных потребностей. В ноябре 1916 года эти оптимистичные оценки запасов зерна были положены в основу плана А. А. Риттиха по введению разверстки. Струве, несмотря на это, утверждал, что зерно придерживалось торговцами из-за слишком низких государственных закупочных цен, а идея использования цен для стимулирования производства «оставалась чуждой русскому общественному сознанию»[776]. Не менее важен был и вопрос о том, что стояло за дефицитом — развал транспорта, отсутствие у крестьян больших наделов земли или однозначно плохой урожай 1916 года? И если дело было именно в неурожае, то не следовало ли надеяться, что, по крайней мере, проблема снабжения продовольствием потеряет свою остроту, когда установится более теплая погода. А в этом случае можно было надеяться, что будут сняты эмбарго на вывоз продукции за пределы регионов и вновь заработают рыночные механизмы, разладившиеся из-за армейских реквизиций[777].

Однако, согласно официальной статистике, посевные площади сократились на 15 % в юго-западных губерниях и на 11 % — в северо-западных губерниях, входивших, как и первые, в прифронтовую зону. Общие объемы зерна, собранного в 1916 году в Европейской России, согласно оценкам, были на 14,5 % ниже, чем в 1915 году. Ожидалось, что в 1917 году общего урожая могло не хватить для удовлетворения минимальных потребностей[778]. Отовсюду приходили новые сообщения о чрезвычайной нужде, на которые приходилось реагировать вождям революции. «Биржевые ведомости» и «Русские ведомости», чьи читатели не входили в число наиболее уязвимых, по-прежнему освещали этот вопрос в каждом номере, так же как и социалистические газеты.

Более того, что бы ни говорила официальная статистика за 1916 год, у государства в начале марта 1917 года явно не имелось значительных запасов хлеба, если они имелись вообще. Ни в Петрограде, ни в Москве не имелось запасов хлеба даже на несколько дней. Некоторые участки фронта, на которых насчитывались сотни тысяч солдат, были обеспечены хлебом всего на один день. «Угрожающий характер» ситуации требовал новых людей и новых усилий. Также следовало покончить с атмосферой коррупции, окружавшей царские комитеты по снабжению[779]. Московский градоначальник уведомил Н. М. Кишкина, комиссара нового правительства, что продовольственный кризис обостряется буквально во всех районах города. Неуправляемые солдаты городского гарнизона лезли за хлебом без очереди, повышая уровень возбуждения. На второй неделе марта некоторые пекарни вообще закрылись, а другие были открыты только утром с 9 до 11 часов. Через две недели после перехода власти к новому режиму «Рабочая газета» предупреждала, что России угрожает голод и что необходимо срочное учреждение хлебной монополии и твердых цен[780].

Для решения продовольственной проблемы ключевыми фигурами нового Временного правительства стали Шингарев и Некрасов. Как уже отмечалось, Шингарев, будучи специалистом и в русском сельском хозяйстве, и в финансах, идеально подходил на роль главы Министерства земледелия, к которому отныне перешли полномочия и царского Особого совещания по продовольствию. Шингарев, помещик, земский врач и бывший глава Воронежского санитарного округа, хорошо знал деревенское общество. Когда-то он прославился книгой «Вымирающая деревня», показывавшей его как человека, особенно отзывчивого и к нуждам крестьянства, и к свойственному российской деревне неравенству, чреватому политическими проблемами. Лучше большинства других людей он понимал, что сама «деревня» является удобной абстракцией, скрывающей серьезные различия между селами и волостями и в разных частях страны, и даже в пределах одной губернии. Кроме того, он предполагал, что Учредительное собрание выскажется за передачу помещичьей земли крестьянам с выплатой компенсации ее прежним владельцам. Поэтому его непосредственная задача заключалась в улучшении продовольственного снабжения тех мест, где продовольственные риски были наиболее высокими.

Вполне на своем месте оказался и 38-летний Некрасов, получивший задачу наладить работу железных дорог. Этот бывший профессор Томского политехнического института, окончивший институт инженеров путей сообщения и известный знаток железных дорог, был влиятельным левым либералом. При Родзянко он занимал должность товарища председателя Государственной думы. В поисках содействия он сразу же обратился к маститому социалисту Г. В. Плеханову и членам Исполкома Петроградского совета. Между тем Шингарев обратился за советом к социалисту Н. В. Чайковскому, председателю Вольного экономического общества, активно участвовавшему в организации Всероссийского крестьянского союза, и А. В. Чаянову, ведущему российскому теоретику экономического поведения крестьян, утверждавшему, что ведение хозяйства ради пропитания, а не ради прибыли — один из ключевых культурных компонентов и причина аграрной отсталости России. Кроме того, Шингарев привлек к совместной работе в новом Государственном продовольственном комитете, созданном вместо царского Особого совещания, известного В. Г. Громана, возглавившего Экономическую комиссию Петроградского совета, а также ее группу по снабжению продовольствием. Таким образом, и Некрасов, и Шингарев прокладывали путь вперед, имея помощников из числа представителей Петроградского совета, Государственной думы, Земского союза и Союза городов.

Во многих отношениях Шингарев и Громан были совершенно разными людьми. Шингарев одевался как видный политик. Громан же, по словам его помощника Н. М. Ясного, всегда носил один и тот же костюм, выглядевший так, как будто его ни разу не гладили с момента покупки[781]. Либерал Шингарев в целом подходил к вещам с точки зрения прошлого и будущего развития России по западноевропейским образцам. Меньшевик Громан в первую очередь был по призванию статистиком, требовавшим фактов даже тогда, когда сетовал на отсутствие надежной информации. Вскоре и Шингарев, и Громан подверглись ожесточенной критике: со стороны либералов — за подрыв свободной торговли посредством учреждения хлебной монополии, со стороны социалистов — за «подражание будущим ленинским методам», выразившееся в упоре на государственном контроле[782]. На самом деле, судя по всему, оба они вполне сходились в отношении требующихся шагов. Оба понимали, что реквизиции хлеба существуют главным образом на бумаге. Оба считали, что Россия стоит перед лицом «окончательной катастрофы», как рассерженный Шингарев заявил в феврале 1917 года Особому совещанию по обороне[783]. Оба видели, что российские коммерческие рынки обладают весьма ограниченными возможностями в плане адекватного снабжения хлебом и прочими товарами в условиях сильного дефицита. И оба соответственно выстраивали подход режима двоевластия к решению проблемы дефицита в полном соответствии с прежними сценариями, предусматривавшими рациональное планирование, которым бы занимался сильный руководящий центр, наряду с дальнейшей передачей полномочий ответственным местным агентам, способным проконтролировать и обеспечить эффективное выполнение этих планов: именно за этот подход либеральные демократы и социалисты выступали почти с самого начала войны.

Впрочем, Шингарев, несмотря на свои знания и опыт, вскоре обнаружил, что решить проблему снабжения продовольствием оказалось гораздо труднее, чем он ожидал. Чхеидзе и многие другие публицисты пытались показать читателям «Рабочей газеты», что проблема снабжения продовольствием чрезвычайно сложна, гораздо сложнее, чем в Австрии и Германии, где главной причиной голода была англо-французская блокада[784]. В Думе и Шингарев, и Чхеидзе утверждали, что нехватка продовольствия и риск голода вызваны в первую очередь не нехваткой хлеба, а неорганизованностью, некомпетентностью царских чиновников и, как выразился Шингарев, нехваткой сознательности среди самих крестьян перед лицом крайне серьезной ситуации.

Не удивительно, что Шингарев, оказавшись на министерской должности, беспокоился из-за того, у него нет полного представления о ситуации. Многие срочные документы и составленные на языке «чрезвычайной нужды» прошения, с которыми он столкнулся, свидетельствовали о том, что разверстка Риттиха встретила сильное сопротивление со стороны деревни и с большой вероятностью обречена на провал. Особое совещание по обороне уже в январе 1917 года получало сообщения о том, что разверстка полностью провалилась. Провинциальные земства сообщали, что она повсюду подвергается осуждению. В Полтавской, Подольской, Херсонской и других губерниях она была немедленно отвергнута. В других губерниях утверждалось, что поставки зерна в объемах, предусмотренных разверсткой, фактически невозможны. Повсюду наблюдались сомнения в том, что «твердые» закупочные цены останутся таковыми. Например, представитель министерства в Вятке сообщал, что поставки, запланированные на март, придется перенести на июль. В регионе просто не имелось достаточно рабочих рук.

Кроме того, сельские сходы не соглашались с принципами распределения разверстки по домохозяйствам. Они настаивали на сохранении традиционного нравственно обусловленного подхода, в соответствии с которым бремя подлежало равномерному распределению вне зависимости от того, какое количество земли реально обрабатывало каждое домохозяйство. (Согласно последующим донесениям, не было выполнено около 2/3 заданий по поставкам, установленным в ноябре 1916 года.) В конечном счете, как докладывали региональные земские должностные лица, следовало действовать через сельские сходы, поскольку выполнение разверстки зависело от самих крестьян. Меры принуждения могли привести лишь к дальнейшему отчуждению крестьянства. Некоторые села, расположенные сравнительно близко к железным дорогам, требовали: «Дайте нам городские товары по твердым ценам. Тогда повезем хлеб»[785].

Как быстро осознал Шингарев, с этой проблемой также был тесно связан вопрос о том, не являются ли закупочные цены на принудительно поставляемое зерно слишком низкими, в силу чего у крестьян появляется стимул к сбыту своего зерна частным покупателям на черном рынке. Громан же полагал, что цены вообще не имеют никакого значения. Российские рынки фактически не работали. В стране почти не имелось товаров для продажи крестьянам, а сами деньги теряли в деревне свою стоимость. Струве, Шингарев и другие экономисты полагали, что решение проблемы заключается в том, чтобы с крестьянами за принудительные поставки зерна расплачивались по ценам, гарантированно не менее или даже более высоким, чем им могли бы предложить на открытом или черном рынке. Впрочем, и Шингарев, и Громан считали необходимым учреждение государственной хлебной монополии с тем, чтобы иметь возможность повсеместного контроля над ценами[786].

Новый министр земледелия уже в феврале 1917 года пришел к выводу, что хлебная монополия необходима, если ее удастся должным образом применять[787]. Даже «Биржевые ведомости» полагали, что хлебная монополия «неизбежна»[788]. Не удивительно, что Громан тоже решительно выступал за монополию. По его мнению, революционное государство должно было еще смелее брать на себя управление экономикой воюющей России в подражание тому, что он называл политикой «военного коммунизма» в Германии. В итоге новое правительство при поддержке Петроградского совета объявило 10 марта о своем намерении учредить монополию, как только будут разработаны соответствующие законы. Монополия распространялась на рожь, пшеницу, гречиху, ячмень, овес и продукты их переработки, а также на фасоль, горох и чечевицу. Закупочные цены устанавливались на уровне, на 60–70 % превышавшем осенние цены на семь видов зерна с учетом местных производственных издержек. В принципе все сделки отныне должно было контролировать новое революционное государство, тем самым бравшее на себя ответственность за возможный провал монополии[789].

Шингарев немедленно разослал во все концы страны телеграммы представителям земств и прочим агентам по закупкам с приказом устанавливать новые местные нормы принудительных поставок. Кроме того, он потребовал от помещиков, имевших более 50 десятин посевной земли, сдать все излишки хлеба. После того как в конце марта были приняты законы о хлебной монополии и о создании временных комитетов по снабжению продовольствием, которым предстояло проводить ее в жизнь, почти весь хлеб в империи перешел в собственность революционного государства. (Исключение было сделано для Кавказа, по-видимому, по административным соображениям, в силу чего был косвенно затронут вопрос о правах национальностей.) На губернском уровне в состав продовольственных комитетов должны были входить выборные представители от земских собраний, городской думы губернского центра, губернских советов рабочих и крестьянских депутатов, Крестьянского союза и ряда других общественных организаций. Комитеты волостного уровня состояли из представителей аналогичных местных учреждений. В дальнейшем предстояло избрать постоянные комитеты с помощью тайного всенародного голосования. Шингарев потребовал от казны 3 млн руб. на покупку грузовиков для перевозки реквизированного зерна из деревень на железнодорожные станции и речные причалы.

По сути, снабжение продовольствием складывалось из четырех взаимосвязанных частей: производства, заготовок, оплаты и распределения, хотя последним теперь занималось Министерство путей сообщения во главе с Некрасовым и местные власти, ответственные за нормирование. С каждой из этих задач были сопряжены непростые проблемы, а также серьезные риски. Сама по себе оценка объемов производства зерна была сложным делом в силу своей природы. До февральских событий Шингарев и Громан сетовали, что Особое совещание по продовольствию не располагает адекватной и точной статистикой. В самом ли деле снижение объемов производства было таким, как утверждали агенты по заготовкам, неспособные выполнить назначенные им задания? В какой мере учитывается тот хлеб, который крестьяне утаивали или сбывали спекулянтам? Шингарев и Громан этого не знали. Даже сегодня у нас нет надежных ответов на эти вопросы. И вне зависимости от того, сокращалось ли производство зерна, существовала также вероятность, что еще до сбора озимых крестьяне мобилизуются и окажут противодействие. Все, что в реальности могли сделать организаторы монополии, — предполагать наихудшее в качестве наиболее реалистичного подхода.

Также вопрос производства был связан с проблемой собственности, правами владения и использования, а также хорошо известного крестьянского земельного голода, удовлетворения которого, как мы уже отмечали, ожидали многие солдаты и их семьи в качестве награды за военную службу. В селах, то есть на низовом уровне, проблема собственности включала в себя вопрос о крестьянах, в ходе столыпинских реформ вышедших из общин и ставших собственниками своей земли. Многие деревенские общины, недовольные реформами и кое-где ополчившиеся на «отщепенцев», по-прежнему считали, что земля, так же как вода и воздух, не должна быть частной собственностью и может находиться только во временном владении у тех, кто способен ее обрабатывать. Это относилось и к владельцам больших имений, включая самого Шингарева, земли которых либо обрабатывались наемными работниками, либо в течение долгого срока, достигавшего семнадцати лет, оставались под паром. Неудивительно, что хлебная монополия, так же как и косвенная угроза землевладению, сразу же вызвала оппозицию со стороны помещиков и промышленников, считавших, что эти меры подрывают право собственности и роль свободной торговли. На первом Всероссийском торгово-промышленном съезде, состоявшемся в Москве 19–22 марта 1917 года, делегаты со всех концов страны решительно выступали против чего-либо, смахивающего на хлебную монополию. В их глазах неограниченная свободная торговля служила намного более верным средством преодоления продовольственного кризиса, чем этот «опасный план»[790]. К началу апреля в либеральной печати уже появились сообщения о том, что землевладельцы мобилизуются для противодействия Шингареву, а крестьяне захватывают землю. Срочно требовались понятные и выполнимые законы[791]. (Впоследствии Громана обвиняли в том, что он своим активным курсом на государственный контроль заложил основы того, что после Октября стало ленинским военным коммунизмом. В то же время Шингарев подвергался нападкам за разрушение основ свободной рыночной торговли.)

Проблемы, связанные с реальным получением зерна у производителей, указывали на дополнительные риски. Главный вопрос заключался в том, каким образом устанавливать закупочные цены. П. Б. Струве и многие члены Особого совещания по продовольствию были уверены, что цены, уплачиваемые за реквизированное зерно, были слишком низкими. Но если Струве считал это одним из вопиющих аспектов учрежденной Риттихом разверстки, то в глазах Громана цены не были главной проблемой. Куда большее значение имела нехватка промышленных и потребительских товаров, которые бы стимулировали крестьян к продаже хлеба. Однако известный агроном Чаянов и другие экономисты указывали, что ценовые стимулы идут вразрез с интересами тех слоев частично коммерциализированной российской деревни, которые ведут сельскохозяйственное производство, чтобы прокормиться, а не разбогатеть или улучшить свои материальные условия. Многие эксперты из числа его современников, включая Шингарева, не согласные с этой точкой зрения, все же признавали, что в отсутствие адекватного снабжения деревни промышленными товарами высокие цены сами по себе не лишат крестьян нежелания расставаться со своим зерном, особенно если его производство тоже сокращается из-за нехватки рабочей силы в деревне[792].

В свою очередь, меньшевики высказывали опасения, что даже если в деревню внезапно хлынут промышленные товары, высокие закупочные цены в реальности лишь отобьют у крестьян желание подчиняться монополии, поскольку у них будут достаточные основания полагать, что при сохранении дефицита закупочные цены станут еще более высокими. Тем не менее меньшевики безоговорочно поддерживали монополию, как и «Биржевые ведомости», называвшие эти «решительные, немедленные действия» свидетельством «жалкого опыта свободной торговли продуктами, не подчиненными твердым ценам» в воюющей России[793]. С этим был согласен и Шингарев. «Можно ли было при этих условиях думать о свободной торговле? — задал он риторический вопрос на собрании Союза городов. — Какая же может быть свободная торговля без транспорта, без конкуренции, без товаров? Создать условия свободной торговли было не под силу государству»[794].

По сути, для Шингарева, Громана и их коллег речь шла не только о проблеме снабжения продовольствием, но и вообще о проблеме легитимности новой власти: Временного правительства и Петросовета, какими они были созданы изначально. Если величайшими внутренними проблемами были продовольственные риски, а также реальная и ожидаемая нехватка товаров первой необходимости, то неспособность справиться с ними почти наверняка привела бы к сопротивлению со стороны как правых сил — помещиков, промышленников и коммерческих кругов, решительно выступавших против хлебной монополии, — так и левых сил: рабочих на фабриках и заводах. В отсутствие чего-либо похожего на монополию на применение силы и в отсутствие твердой приверженности России ценностям и принципам, выразителем которых объявляла себя революционная власть, ее легитимность основывалась на способности нового режима двоевластия к эффективному решению тех проблем и смягчению тех тревог, которые и привели к смене власти. И кабинет министров, и руководство Петроградского совета, «выбранные революцией», согласно знаменитому выражению Милюкова, могли быть с легкостью перекроены или низложены теми, кто поставил бы им в вину их неудачи. С учетом серьезности проблем, не говоря уже о том, что продолжалась война, политическое будущее и правительства, и руководства Петросовета висело на тончайшем волоске, при том что «ответственные» либеральные демократы и демократические социалисты объявляли себя способными наконец-то навести порядок в стране.