Бом-бом-бом!

Сильный удар в большой колокол несколько раз прорезывает воздух громким звуком. Отчего- то я вспоминаю, что этот звон называют благовестом. Так может то, что мы причалили у стен неизвестной церкви и для нас станет доброй вестью?

Под частые и более тонкие переливы колоколов мы выбираемся из лодки. Привязываем ее к небольшому кустарнику на берегу.

— Давай рискнем, посмотрим, что там на берегу, — предлагаю Лизе и мы, собирая свои нехитрые пожитки идем вверх, к храму.

Чем выше поднимаемся, тем явственнее перед нами вырастает не просто церковь, а целый монастырь. Он окружен стенами из старого, местами осыпавшегося, белого камня. Большие деревянные ворота выделяются темным пятном. И они, конечно же, закрыты.

— Что мы расскажем о нас людям? Кто мы такие и откуда? — Лиза задаёт вопросы, которые и у меня крутятся в голове.

Ясно одно: нельзя говорить правду, как бы далеко мы не уплыли от терема князя Всеслава. Нельзя. Но что тогда сказать?

— Давай сначала постучимся и попросим приют на несколько дней. Передохнем и подумаем, как быть дальше. Может сойдем за бедных крестьянок?

Пожалуй, сейчас нам эта роль удастся вполне: я едва стою на ногах. Платья наши просты, да к тому же изрядно помяты.

Лиза что есть сил стучится в ворота, и вскоре в них открывается маленькое окошко:

— Чего надобно? — звучит грубый женский голос по ту сторону.

— Помогите, прошу, — голос мой тих и по-прежнему хрипит. — Очень плохо…

Мне и впрямь становится нехорошо: дорога от реки далась непросто. Но, судя по всему, это срабатывает нам на руку. Раздается скрежет металла, и со скрипом ворота открываются. В маленькую образовавшуюся щель виден небольшой и аккуратный дворик.

Правда, это небольшое пространство тут же заполняет огромная тень, которая принадлежит женщине в темной рясе. Голова ее покрыта плотным черным платком.

— Кто такие будете? — сводит она темные брови. Ее рост как два моих, и мы кажемся на ее фоне мелкими сошками. Кулак женщины размером с мою голову.

Лиза, кажется, от созерцания сего зрелища потеряла дар речи.

— Из деревни соседней, — как могу, скудно объясняю я, чтобы ненароком не сболтнуть лишнего. — Обычные крестьянки.

Женщина с легкостью оттесняет нас от ворот, выглядывает за них, озирается. Будто проверяет: только ли мы здесь.

Убедившись, что кроме нас вокруг нет ни души, монахиня пускает нас и закрывает ворота изнутри на засов.

— На скамейке обождите, — машет она рукой на узкую скамейку, примостившуюся в тени под густой кроной липы. — Я пока настоятельнице о вас доложу.

Женщина уходит, а мы с Лизой выдыхаем и присаживаемся на лавочку.

— Щ-щ-щ… — шиплю, стоит мне лишь на секунду, забывшись, облокотиться на спину. Раны болезненно ноют, напоминая о недавних событиях.

Перед лицом встает образ Всеслава с хлыстом в руке, и тут же во мне поднимается гнев. Кончики пальцев покалывает, и я различаю на них едва заметное голубое свечение. О нет! Только не это! Не сейчас…

— Мам, ты как? — тихонько трогает меня Лиза, прерывая мои раздумья.

Я моргаю, отгоняя воспоминания. Крепко жмурюсь, и когда открываю вновь глаза, голубого свечения нет. Хвала небесам!

— В порядке, забылась просто, — спешу успокоить дочку. — И давай подумаем над нашей легендом. За дочку мою ты не сойдешь: я слишком молодо выгляжу. Так что будем сестрами.

— А почему мы здесь оказались? — включилась в обсуждение Лиза. — Может быть подар? Дом сгорел, родные погибли…

Я крепко задумалась. Любая ложь представляла собой целый клубок с деталями, которые нужно было продумать. А что мы, в сущности, знаем о мире, в котором оказались?

— Давай не будем придумывать что-то далекое от правды. Скажем, как есть: спасались от гнева мужа. А ты, сестра моя, со мной убежала. Но про то, кто на самом деле этот муж, умолчим.

На том и решаем.

Вскоре вернулась все та же женщина, что и встречала. Окинув нас привычнм хмурым взглядом, сказала:

— Мать-настоятельница велела вас в келью проводить. Да обождать. Позже она с вами побеседует.

И мы не спорим. Подхватываем свои пожитки, два скромных узелка, и устремляемся за монахиней, которая приводит нас в крохотную, темную комнатку.

Голые стены из кирпича, вдоль которых стоят две деревянные лавки, маленькое оконце, сквозь которое едва просачивается свет — вот и вся обстановка нашего пристанища.

— Располагайтесь, — бросает монахиня и оставляет нас одних.

Едва за ней закрывается дверь, силы покидают меня. Будто свержень вынимают: я как подкошенная ложусь на жесткую лавку, успевая лишь котомку с вещами под голову положить. Глаза закрываются, и я проваливаюсь в небытие.

Сколько я провожу в таком состоянии — не знаю. Может день, а может — месяц.

Понимаю только, что у меня жар и агония. Я падаю в нее раз за разом, как в омут. Мне чудятся образы князя и его матери, образы мужа, что остался в прошлом мире.

Изредка я слышу тихий голосок Лизы: “Попей”. А затем вновь темнота.

Но в один из дней мне все-таки становится лучше. Открываю глаза: я все в той же келье с маленьким окошком, через которое виден крохотный кусочек неба. Судя по всему, сейчас день.

В келье я не одна: рядом со мной возвышается фигура в черном. По очертаниям одежды я узнаю в ней монахиню, но не ту, что мы видела прежде. Эта — другая.

Скорее всего, та самая настоятельница, про которую говорили нам.

— Очнулась, девочка, — голос тихий и мягкий звучит рядом. Но вмиг он становится строже и жестче: — А теперь, коли тебе лучше, рассказывай, кто вы есть. И только правду. Давеча люди князя приезжали, спрашивали про двух девиц. Да больно вы под описание похожи. Так что если надеешься на мою помощь, лучше не ври.