Нашлась и еще одна причина для молчания и разобщенности.

Инсайдеры говорят, что попытки высокопоставленных чиновников встретиться с Путиным, чтобы убедить его остановить войну, предпринимались, но к концу мая прекратились. «Вроде Греф ходил, Кудрин ходил и, говорят, Эльвира [Набиуллина] была, — перечисляет федеральный чиновник, — но дед никого не хочет слушать». При намеке на любые трудности для экономики Путин обрывал собеседников и переходил к рассказу о великой миссии России и исторической стойкости русского народа. «Это выглядело немного нездорово: я ему про отказы поставщиков и что груз невозможно оплатить, потому что банки останавливают платежи, а он в ответ — про “Запад наконец-то сбросил маски” и “победа обязательно будет за нами”».

К концу весны — началу лета правительству и ЦБ, а также руководителям госкомпаний и крупного бизнеса удалось более-менее стабилизировать ситуацию на своих участках. У этой тяжелейшей работы в ежедневном режиме выявился побочный эффект: она позволяла не читать новости и вытеснить на периферию слово «война». Этому способствовал и нарратив пропаганды — идет не война, а именно специальная операция, которая проводится силами профессионалов: «как Сирия, только поближе».

Привычка к антикризисному руководству сыграла на руку Кремлю. Четыре волны проблем позволили и правительству, и бизнесу набить руку в ручном управлении. Благодаря этим навыкам они быстро переключились из фрустрации относительно войны и будущего в привычный оперативный режим тушения пожара.

Элита не просто сумела психологически адаптироваться, но и подверглась в том числе, в силу колоссальной занятости, интересной аберрации: причина кризиса, то есть война стала фигурой умолчания. Иными словами, о ней не говорили вслух не только потому, что страшно, но и потому, что некогда.

График высокопоставленных чиновников и бизнесменов и без того расписан буквально по минутам: завтрак, как правило деловой, череда совещаний, работа с документами. «Каждый день к вечеру стопка бумаг на подпись или визу может доходить до полуметра. Лесов столько не растет, сколько бумаги мы тратим».

Если чиновника приглашали или ему по должности полагалось присутствовать на совещаниях у президента или премьера, то времени на работу оставалось еще меньше.

В российском истеблишменте существует давнее правило: под любое мероприятие с президентом закладывается от трех до пяти часов резерва. Все прекрасно знают, что Путин постоянно опаздывает, не делая исключений и для первых лиц государств. Даже королева Великобритании Елизавета II ждала аудиенции с Путиным 14 минут. Премьер-министр Индии Нарендра Моди потратил на ожидание час, премьер-министр Японии Синдзо Абэ — 3 часа, президент США Дональд Трамп (в 2018 году) — 50 минут. Но «переплюнула» всех Ангела Меркель — ей пришлось ждать российского лидера 4 часа 15 минут.

Время ожидания Меркель совпадает со средним временем ожидания российского чиновника. Бесконечные «посиделки» в кремлевской, ново-огаревской или сочинской приемных способствовали формированию специфического корпоративного духа среди чиновников. Там завязывались дружбы, обсуждались новости и даже решались государственные вопросы. Именно там формировался cremе de la creme правящего слоя — сообщество тех, у кого есть доступ на верхние этажи власти, бюрократов и госменеджеров, принимающих решения. Тем более что первый барьер — попасть в зону ожидания в приемной — они уже преодолели. Затем связи укреплялись через совместные поездки в регионы, отдых на охоте или рыбалке.

После полномасштабного вторжения в Украину дискуссии о новостях и самой войне прекратились, но санкции и их последствия продолжали обсуждать. В том числе, потому что борьба с ними — часть рабочего процесса. Это создало иллюзию, будто санкции появились не из-за войны, а по злой воле тех, кто их вводил.

В результате экономические власти занялись антикризисными мерами, не рефлексируя на тему причины возникновения кризиса. Да и кризиса как бы и вовсе нет, сигнализировали президент и его помощник по экономике Максим Орешкин. А что есть? А есть некоторые трудности.

«Если остановиться и начать думать о происходящем, то становится только хуже, а значит — хуячь [работай] и не останавливайся. В этом хоть какое-то спасение», — устало объяснял чиновник своей знакомой на майской прогулке в лесу.

Премьер Михаил Мишустин и члены его кабинета, сотрудники аппарата правительства и прочие бюрократы пребывали в стабилизационном раже. Тем не менее, к концу мая оптимистов среди российской элиты почти не осталось. Прошлые достижения оказались обнулены военной операцией и санкциями, адаптация экономики к текущим условиям была далека от завершения, а высокая неопределенность не позволяла планировать даже ближайшее будущее.

«Сейчас никто не может похвастаться какими-то реальными успехами, даже перед собственным народом. О том, что думает о нас остальной мир, и говорить нечего. А жизнь будет только ухудшаться, это уже очевидно».

Не привлекая лишнего внимания, состоятельные россияне продолжали выводить капиталы, несмотря на сокращающиеся возможности для их хранения за рубежом. Чиновники среднего уровня — директора департаментов и их заместители — тихо покидали госслужбу и госкомпании. В ведомствах с руководством, которое «все понимало», увольнения проходили относительно легко. Значительно хуже было тем, чье начальство сразу заняло публичную позицию хардлайнеров. Там к уходящим работникам могли пригласить сотрудника ФСБ на так называемую «прощальную беседу», а само увольнение часто затягивали.

В рабочие часы правящий класс демонстрировал лояльность и патриотизм, а вечерами некоторые из них донатили российским волонтерам, которые помогали украинским беженцам (за денежные переводы в Украину уже можно было сесть в тюрьму на 20 лет за госизмену); помогали сиделкам, водителям, няням, уборщицам вытащить родственников из Украины; организовывали транспорт и содействовали уезжающим оппозиционерам, деятелям культуры и журналистам. Нобили словно пытались таким образом купить у совести немного облегчения.

Первое место, впрочем, все равно занимали их собственное благополучие и безопасность. Из-за всеобщей подозрительности делиться планами и оценками ситуации стало рискованно. Разговоров об этом даже в ближнем кругу старались избегать.

К концу мая стало понятно, что война затягивается надолго.