Итак, мы продолжаем следить за приключениями французов в Алжире. В прошлой главе мы остановились на так называемой Неделе баррикад января 1960 года – событии, которое, ничего не поменяв, изменило все. В самом деле, с одной стороны тем, кто захватил несколько кварталов в центре Алжира, как их ни называй – патриотическими студентами или ультраправыми боевиками, храбрыми гражданами или преступными бунтовщиками, не удалось добиться ни одной из поставленных целей. То есть не только пошатнуть власть де Голля, о чем иные из них открыто говорили на Форуме, но и добиться от него же однозначных гарантий сохранения за Францией Алжира или вообще хоть каких-нибудь уступок. Армия не стала солидаризоваться с мятежом, даже те подразделения и командующие, которые вполне сочувствовали идеям тех, кто был за баррикадами, сами остались с противоположной стороны, приказы Парижа исполнялись, призрак повторения событий 1958 года так и не воплотился в реальность.

Почему? Ну, самый простой из возможных ответов – потому что де Голль – это не Коти и тем более не Пфлимлен. Президент Пятой республики, во‐первых, был несравненно более волевой и твердой персоной, чем те, кто находился во главе страны в недавнем прошлом, а во‐вторых, он имел несравненно больший кредит общественного доверия. Безусловно, имелись политические силы, выступавшие однозначно против генерала лично и голлизма как политического движения, но для них некий условный Мятеж генералов № 2 был еще большим злом. Выбирая между приходом широким и твердым армейским шагом военных во власть и поддержкой действующего главы государства, левые определенно останавливались на втором варианте.

Были и иные причины. Кризис Четвертой республики был комплексным, а Пятая, как мы помним, в целом ряде ключевых отраслей хозяйства находилась на подъеме. В самом Алжире за период с 1958 года произошло тоже уже довольно много всего, причем, с точки зрения среднего жителя метрополии, выходило, что армия бьется и побеждает, но до конца решить задачу не может, потому что большинство алжирцев желает независимости. В 1958-м еще можно было идти с посылом «Дайте нам возможность сражаться с развязанными руками – и мы одержим победу за 100 дней!». Теперь в это уже никто не верил. Де Голль предоставил возможность тому же генералу Шаллю действовать. И что? Наступили мир и порядок? Второй путч был заведомо менее популярен именно потому, что он стал бы вторым. Ход этот казался уже испробованным – и показавшим, что не является панацеей. При этом риск расшатать политическую систему Франции в целом (шутка ли – два путча за два года!) был бы весьма значителен.

Итак, после Недели баррикад, казалось бы, можно было уверенно говорить о том, что больше масштабных эпизодов неповиновения военных в Алжире не будет. В действительности, как известно, до следующего выступления остается меньше чем полтора года. Как так случилось? Выше говорилось о том, что события января 1960-го, ничего не изменив, все поменяли. Формально Алжир жил по-старому. Армия руководствовалась планом Шалля, обороняла Линии, атаковала катибы ФНО и проводила фильтрационные мероприятия в лагерях – обо всем этом вкратце говорилось уже в прошлой части. Не было перемен в управлении. Кроме несдержанного на язык Массю, практически все остались на своих местах. В целом наличный состав и техническое оснащение контингента сохранились на прежнем уровне. Но имелась одна перемена – и фатальная. Оказалась утрачена вера в победу.

Де Голль тоже не придумал после Недели баррикад ничего нового, не внес каких-либо крупных или даже средних корректив в свои планы. Он просто начал говорить о них твердо и открыто. Алжиру предстоит определить свою судьбу. То есть речь идет о новом референдуме с вопросом о независимости. И мало кто сомневался, что большинство проголосует «за». Зримый, очевидный после того, как в центре Алжира французские жандармы гибли под пулями французов же, разброд в лагере противника, всем и каждому заметная волна деколонизации в Африке, нарастающая шаблонность в действиях военных – все это привело к тому, что ФНО в 1960 году после жестокого кризиса начал опять набирать в числе. И довольно быстро. К концу года речь будет идти едва ли не о 200 000 членов. У большинства из этих людей не было ни оружия, ни какого-либо опыта его применения. Да они и не воевали, не уходили в пески и горы, чтобы там мериться силами с парашютистами. Они оставались в городах в некоем, можно сказать, спящем режиме. Но – отнюдь не бесполезном. Они формировали определенный идейный климат, выступали в качестве пропагандистов, причем теперь их было крайне трудно привлечь к той или иной форме ответственности. О чем вообще говорить, если они могли просто дословно повторять слова французского президента?! Они начали задавать тон на улицах алжирских городов. Причем в массе своей это были люди молодые. Во второй половине 1960-го – первой половине 1961 года ФНО окончательно выиграл борьбу даже не за настоящее, а за будущее Алжира. Новое поколение росло в его традициях и парадигме. Благо формула была проста – француз должен уйти. Межнациональные столкновения обострились, а армия теперь не рисковала так однозначно, как раньше, поддерживать пье-нуаров. Дай им оружие – и получи новую Неделю баррикад на выходе? Или вовсе такие районы, куда порой весьма недурно подготовленные ополченцы вообще перестанут пускать любых чужаков, под чьими флагами бы они ни шли.

Фатально нарушился не некий военно-стратегический замысел, а течение мирной жизни. Наступал хаос. В нем можно было играть роль самой крупной и опасной рыбы, которую боятся и с которой не желают иметь дела остальные, – и армия была ею. Но вот упорядочить – нельзя. Алжир выжидал. И только один выбор будто бы давал шанс на то, что все так или иначе, но закончится. По мере того как все новые страны, бывшие некогда частями французской колониальной империи, поднимали национальные флаги, все больший процент офицеров расквартированных в Алжире соединений и частей переставал видеть смысл в борьбе, если все равно Франция будет уходить и отсюда. В свою очередь, эта деморализация не могла не отразиться и на солдатах. Особенно – на призывниках. Многие из них изначально не испытывали восторга от того, что оказались вырванными из своей обычной жизни и брошенными в пекло Африки. Теперь же было вообще непонятно, зачем, во имя чего они здесь? Это чем-то напоминает те настроения, которые некоторое время спустя охватят немало бойцов армии США во Вьетнаме. Но только с той разницей, что там их непрерывно увещевали и сами они могли уверять себя, что стоят на переднем крае борьбы с красными. Эти комми – они уже практически на заднем дворе, они на Кубе – и нелегко было забыть эхо Карибского кризиса. Нельзя допустить, чтобы они взяли под свой контроль Южную Азию! У французов в Алжире 1960-го не было подобных мотиваторов. Мотивация была у пье-нуаров, но их судьба зачастую не особенно беспокоила какого-нибудь уроженца Лилля или Дюнкерка.

За что же продолжали сражаться французы? Армия, поняв, что она не может победить, поклялась себе ни в коем случае не проиграть. Иными словами, пускай Алжир будет независимым – но ни в коем случае не во главе с ФНО! Пусть им руководят некие условные «политические харки», которые будут готовы координировать свою внешнюю политику с Парижем, не прогонят бизнес, а главное – гарантируют права и безопасность пье-нуаров. Де Голль как будто бы желал того же. Что это означало в практической плоскости? Для армии – постараться в период до нового референдума ослабить ФНО настолько, насколько это возможно. Для политиков – найти кадры, которые смогут не только возглавить страну в момент обретения независимости, но и удержать власть в своих руках.

Военные с задачей в существенной мере справились – несмотря на все желание, Армия национального освобождения при сильно выросшем числе так и не сумел создать где-либо зону стабильного контроля, с которой после референдума могла бы начать форсированное установление своей государственности. Напротив, как мы помним, давление французов оказалось столь сильным, что руководители отдельных вилайятов, в том числе, конечно, и не желая умирать незадолго до обретения желанной независимости, начали идти на сепаратные переговоры или негласные перемирия с армией. Политики же свою задачу провалили. А вернее – особенно даже и не пытались решать ее. Невозможно было вырастить необходимые кадры за год. Пье-нуары, притом что там имелось немало выдающихся лидеров, поголовно стояли против независимости Алжира как таковой. Набранные по деревням и маленьким городишкам харки были в политическом плане величиной, равной нулю, и явно ничем не сумели бы управлять. Прежние политические элиты и партии, существовавшие в Алжире до середины 1950-х, предпочли самоликвидироваться либо к исходу шестого года борьбы окончательно сошли в небытие. А образованная городская молодежь, как мы помним, свой выбор уже сделала. Причем, это тоже важно подчеркнуть, не без влияния не только идеологов ФНО, но и целого ряда французских, проживающих в метрополии интеллектуалов – отцов и предшественников 1968 года, которые не только не пытались подкрепить в идейном отношении линию собственного правительства, но непрерывно и яростно критиковали ее. По какой причине они это делали? Не вдаваясь в подробности – тема более чем обширная, отметим только определенное сходство художественного образа этих людей с заметной частью отечественной интеллигенции 1990–2000-х. Объявив по ряду теоретически обусловленных причин своим врагом сложившуюся французскую государственность, они очень часто путали ее с народом или игнорировали тот факт, что поражения Пятой республики (которую они считали шагом назад, к авторитаризму) – это довольно часто еще и поражения огромного числа совершенно конкретных людей, у которых окажутся сломанными судьбы. Никогда и ничем не руководя на практике, это люди относились к сложнейшим проблемам с легкостью необыкновенной. Например, проблеме дезертирства и уклонения от военной службы.

К осени 1960 года нежелание молодых французов отправляться в Алжир достигает своего апогея. Во Франции традиционно отношение к отказникам и уклонистам было чрезвычайно жестким – в Первую мировую их попросту расстреливали, не обращая внимания на то, какие религиозные, этические или иные причины стоят за их поступком. Воинская повинность была всеобщей, альтернативной службы не существовало, а потому у любого юноши теоретически был шанс поехать в Африку и там сделаться убийцей. Ну, или самому быть убитым, хотя здесь, конечно, вероятность была заметно меньшей. В целом можно по-разному относиться к проблеме отказников – в той же Франции их признают и легализуют в 1963-м, в нашей стране это сделает Конституция 1993 года, но много более примечательна аргументация тех людей, которые в октябре 1960 года составили и подписали так называемый Манифест 121 (по числу тех, кто оставил свою подпись). Декларация не просто содержала абстрактный призыв к Франции соблюдать права отказников в конфликте с властями. Она осуждала применение пыток со стороны французской армии, а главное – призывала объявить Алжирскую войну законной борьбой за независимость. Иными словами, авторы Манифеста 121 требовали ни много ни мало, а признать Францию де-факто страной-агрессором, угнетателем, и именно на этом основании декларировали полное право каждого француза отказаться от участия в несправедливом и даже преступном деле.

Интеллектуалов, которые доктринально стояли бы на стороне французов, а главное – могли бы сформировать некую альтернативную систему взглядов, было крайне мало. Пье-нуары не особенно выдвинули таковых из своей среды, полагая само собой разумеющимся то, что французы должны и будут стоять на стороне французов. Ведущие игроки на поле глобальной идеологии и политики, СССР и США, а также Китай – все в той или иной мере сочувствовали именно Алжиру. Идеологи и практики голлизма, следуя за президентом, старались вовсе не педалировать болезненный и щекотливый вопрос. Вот и выходило, что метрополия начала 1960-х в отношении идейного базиса оказывалась едва ли не ближе к ФНО, чем к собственным военным, дерущимся с Фронтом. Может быть, здесь есть некоторое преувеличение, но, по крайней мере, Франция не могла предложить алжирцам ничего, кроме двух лозунгов, становящихся все более пустыми. Первый – мир прежде всего, сперва прекращение боевых действий, а затем перемены. Множество людей на практике успели убедиться, что он попросту ложен. Война не прекращалась, но уже остался позади один референдум, за ним скоро последует другой – и не алжирцы, а центральная власть Франции проявила здесь инициативу. Второй – Алжир должен сам, свободно и без насилия, решить свою судьбу. Если прежде на этот тезис посмотрели бы как на некую уловку, то теперь большинство алжирцев были вполне солидарны с ним. Глядя на другие страны Африки, можно было удостовериться, что де Голль не блефует, не пытается играть краплеными картами и как-либо подтасовать результаты грядущего волеизъявления. А раз так, то почему бы и нет? Если прежде ФНО пыталась помешать проведению референдума по конституции Пятой республики, то теперь организации нового плебисцита почти никто не препятствует.

Голосование прошло 8 января 1961 года – в Алжире и во Франции, со следующей формулировкой выносимого вопроса: «Одобряете ли вы законопроект, представленный французскому народу Президентом Республики относительно самоопределения алжирского населения и организации государственной власти в Алжире перед самоопределением?» И показало любопытный результат.

И там, и здесь большинство высказалось положительно, но в метрополии процент был выше – 75 % против 70 % в самом Алжире. Еще интереснее – результаты по явке. Если в метрополии она составила 76 %, то в Африке – только 59 %. Французы устали от войны, которая приносила одни только траты, международные осложнения, риски внутриполитических катаклизмов и нестабильности, но совершенно не давала ни выгоды, ни славы. Слова о борьбе за территориальную целостность сделались абстракцией. Империя, которая начинала борьбу в 1954 году, уже успела перестать существовать, она исчезла с карты мира. В том же, что алжирская самостоятельность может нести некие угрозы единству метрополии, никто не верил. Все ведущие политические силы страны сошлись на том, что с Алжирским узлом пора заканчивать – если надо рубить, то рубить. Левые консолидированно были против войны почти с самого ее начала, де Голль, кое-где довольно жестко ломая собственных соратников и безжалостно расставаясь с теми, кто не готов был подчиниться, также вел дело к финалу. Даже правые косвенно поддерживали здесь общий тренд, громко требуя сокращения государственных расходов, но при этом скромно умалчивая, что наиболее вероятный способ удовлетворить их требования – это опять же уйти из Алжира. О пье-нуарах же будто позабыли. Они не сумели организовать должного давления даже не на сидящие в креслах чиновные зады, а на умы соотечественников. «Совесть нации» больше страдала не за них, а за бесправных и несвободных арабов. Жители колоний сделались для обывателя некой смесью ретроградов и вечных бузотеров, которые то и дело устраивают хаос на улицах, а то и вообще непонятно что, как во время Недели баррикад, и делают громкие заявления о том, на что в реальности повлиять не могут.

Вход на участок для голосования на референдуме 8 января 1961

Казалось бы, тут и конец. Алжир будет независимым, так решил не только он, но и Франция, воевать больше не за что. Пье-нуары, несмотря на все свое негодование и гнев, бессильны что-либо поменять – максимум возможного – новая Неделя баррикад, может быть, с большим количеством жертв, но и только. Алжир держит армия, а она уйдет, когда получит приказ. Но был еще один нюанс, о влиянии которого на эту самую армию политики не подумали. Дело в том, что, поскольку взрастить адекватный политический класс, который мог бы впоследствии возглавить независимое государство, французы не сумели, торг и некоторые компромиссы с ФНО стали просто неизбежным делом. Нужно было или уговорить Фронт не сносить сразу же тех людей, которых французы, уходя, разместят на высших государственных постах, или, что представлялось более реалистичным и разумным, заранее проработать вопрос о транзите власти к вождям ФНО, но на том условии, что они будут учитывать интересы Франции. И переговоры начались. Собственно, на самом деле они имели место уже в 1960-м, но тогда это были установочные контакты, а теперь все пошло куда быстрее, решительнее и даже почти что гласно. Боевые действия с явного одобрения Парижа после января 1961 практически замирают. Все хорошо – но вот только мнение генералов и офицеров, которые все еще там, на месте, в Африке, спросить забыли. А для них картина выглядит однозначно – их, годами храбро и честно дравшихся, бивших врага везде, где только можно, подставили тыловые крысы, которые не просто решили из каких-то там побуждений предоставить Алжиру независимость, а прямо сливают его тем, кто стрелял во французов, взрывал их, истреблял иными способами. Все эксцессы, все зверства – они были тут, на глазах у войск. И тут же были люди, которые успели поверить в своих защитников и теперь еще смотрели на них с робкой надеждой. В довесок у ряда командиров и бойцов успел наступить «вьетнамский синдром» – родина, с которой они убыли в битву, успела стать им чужой. Проблемы метрополии и живущих там стали видеться незначительными. Многие, глядя на вещи вроде Манифеста 121, понимали, что если они уйдут сейчас, то общество не только не воздаст им благодарность как победителям – энная его часть, причем весьма голосистая, заклеймит их как карателей.

Одним словом, в Алжире обреталась большая масса вооруженных людей, дрожащих от негодования, слушая новости, ни на грош не верящих президенту, который и в самом деле очень далеко ушел от своих заявлений 1956 и 1957 годов, решительных, дерзких и ощущающих свою силу. Нечто вроде OAS просто должно было родиться на свет. Впервые она заявила о себе 16 марта 1961-го, когда на множестве стен в городе Алжире появились ее черные баннеры с белыми буквами и объявления, гласившие, в частности, «Алжир французский – и останется таким!», но в действительности ее формирование началось раньше, еще в январе того же года.

Чем была Секретная Военная Организация? Кто в нее входил? Не будет преувеличением сказать, что цвет французской военной элиты. Когда и как она возникла? А вот на этот вопрос ответить существенно сложнее. Чтобы попытаться, необходимо вернуться чуть назад и вспомнить о судьбе вождей Недели баррикад, тем более что она оказалась достаточно интересной. Итак, после своей сдачи в руки властей такие люди, как Пьер Лагайярд, Жан-Жак Сюзини, Марсель Ронде и другие, естественно, должны были предстать перед судом. Вот только тут сразу возникла проблема. Судить их на территории Алжира означало создавать не просто точку напряженности, но практически с гарантией получить те или иные неприятности – от попытки силового освобождения арестованных и до многотысячных акций протеста в их поддержку и защиту. Открытый процесс стал бы для бунтовавших на Форуме идеальной трибуной. Закрытый породил бы такую массу слухов, что пье-нуары могли бы сделаться вообще неуправляемыми. В подобном случае даже армия могла из сочувствия к борцам Недели баррикад не препятствовать их бегству/вызволению, а то и способствовать ему. Возможен был, напротив, и теракт, организованный ФНО. В общем, одна сплошная головная боль. И Лагайярда и остальных вывозят во Францию.

Естественно, происходит это не мгновенно. Затем – дальнейшие, весьма характерные для судебной системы, связанные с формальностями и частностями, но неизбежные, особенно когда рассматриваются такие резонансные и масштабные дела, проволочки. Как следствие, процесс затягивается до осени 1960-го, а к этому времени де Голль уже не только твердо решил, что в Алжире состоится новый референдум, но и назначил его дату. Последняя колония Франции должна была в скором будущем перестать быть таковой. Суд и приговор тем, кто во время Недели баррикад как раз и вышел на борьбу, пророча, что в противном случае пье-нуаров сдадут вместе с их африканской родиной на волю ФНО, был бы крайне нежелательным с политической точки зрения, он провоцировал бы совершенно ненужный дополнительный общественный резонанс, мог частично поколебать настроения даже в метрополии. Прежде там было немного харизматичных защитников Французского Алжира – так вот вам, пожалуйста, их привезли специально! Одним словом, наверху было принято решение обойтись с Лагайярдом и прочими по возможности мягко. В конце осени 1960 года их выпускают под залог. И уже в декабре 1960-го Пьер Лагайярд, Жан-Жак Сюзини, Жан-Морис Демаре, Марсель Ронде и Фернан Лефевр сбегают в Испанию. Автору не удалось найти подтверждений для возникшей у него гипотезы (что и неудивительно), но напрашивается мысль о том, что удрать за границу пятерке позволили – дабы уйти от равно неприятной необходимости вынести или слишком мягкое, или слишком жесткое решение. Лагайярд и прочие должны были выпасть на решающие год-полтора (а лучше – и вовсе насовсем) из политической повестки Франции. Почему именно Испания? А она уже была апробирована в качестве эдакой резервации европейских крайне правых. Франко относился к таким людям с сочувствием и был готов их принимать. К описываемому времени их там уже было немало – в первую очередь итальянцев.

Казалось бы, если мы действительно имеем дело со специально разработанным планом, то он был здравым. Однако на деле Лагайярд и остальные не только не были «выключены из игры» – напротив, они сумели придать ей совершенно новое качество. Впрочем, едва ли они добились бы многого, если бы не помощь одного человека, обладавшего громадным авторитетом и опытом, который специально прибыл к ним на Пиренейский полуостров. И звали его Рауль Салан. С 10 июня 1960 года эта живая легенда ВС Франции – отставник, который, однако, сохранил не только абстрактный авторитет, но и вполне конкретные контакты и связи с массой сослуживцев. А еще – живой интерес к делу, которое не сумел закончить лично, но считал, что передал его в надежные руки – и по политической, и по военной линии. Речь, разумеется, о войне в Алжире. Но вот в том же 1960-м становится понятно, что все идет совершенно не туда, куда направлял процесс в свое время сам Салан, а также его протеже и ученики. Генерал глубоко уязвлен и возмущен – и впервые в жизни пытается заняться политикой. 14 сентября 196 °Cалан был избран председателем Ассоциации борцов за сохранение Французского сообщества (это было достаточно легко сделать – мало кому известная Ассоциация была просто счастлива заполучить в свои ряды в качестве фронтмена персону, сражавшуюся по всей некогда столько обширной колониальной империи), выступавшей за продолжение войны в Алжире до победного конца. И вот здесь французские власти и лично де Голль допустили серьезный промах. Они недооценили и самого генерала, и его решимость. Ассоциацию вместе с Саланом предпочли просто не заметить. Не было никаких переговоров и обсуждений. Сколь угодно заслуженный, но просто военный пенсионер не пугал правительство. В нем не видели политической фигуры – и, пожалуй, справедливо, а каких-либо боевых частей у него в подчинении больше не было. Но Рауль Салан еще удивит тех, кто слишком рано списал старого борца со счетов.

Итак, декабрь 1960 года, Салан встречается со сбежавшей пятеркой в Мадриде. Некоторые исследователи уже от этой даты начинают отсчет существования ОАС. Это не вполне верно. В действительности стороны, уговорившись действовать сообща, заключили так называемый Антидеголлевский пакт. В самом деле, к этому моменту, по крайней мере, в глазах вышеназванных людей, президент утратил весь свой завязанный на временах Второй мировой героический ореол. Лагайярд открыто полагал Де Голля предателем, бросившим доверившихся ему французов, уступившим их вооруженным арабским боевикам. Салан видел в президенте неблагодарного и высокомерного спесивца, слишком быстро позабывшего свои обещания, а главное – кто в действительности и для чего дал власть в его руки. Но прийти к согласию по вопросу о том, что да, президент и его политика в равной мере их не устраивает, не значит создать организации. В принципе, помимо точек соприкосновения и сходства, между Саланом и Лагайярдом имелось много весьма значительных отличий. Генерал имел лишь одну цель – победа в Алжире и его сохранение в составе Франции. Лагайярд же, а особенно Сюзини и другие, эволюционировали в полноценных правых политиков. Если Салан, добившись своего, почти наверняка ушел бы окончательно на покой, то пятерка беглецов желала большего. В частности – поквитаться со своими противниками и конкурентами в Алжире. С теми, кто подвел и не поддержал их в ходе Недели баррикад. Потом, в целом Салан изначально был ориентирован на повторение сценария с путчем. Лагайярд и Сюзини не без оснований полагали, что этого может быть недостаточно – новая политическая фигура на вершине пирамиды вполне может оказаться столь же непригодна для решения задачи – уж на что в свое время все надеялись на де Голля, и он сам открыто говорил вещи вроде «я услышал вас», а что вышло? Нужен не эпизод, нужна последовательная политика, а для нее – движение, оформленное, сплоченное, организованное. Оно должно быть решительным, даже пугающим, чтобы у политиков не было соблазна отвернуть с намеченной дороги. Оно не должно бояться крови.

25 января 1961 года она впервые была пролита. Произошло убийство Пьера Попье, адвоката в Алжире, при содействии Андре Канала, будущего видного члена ОАС. Координировали и «заказывали» это преступление Лагайярд и другие. Некоторые считают эту акцию первой в истории ОАС. В действительности это была только проба пера. Попье приговорили за то, что этот известный в Алжире лидер Народного Республиканского Движения заявил в телеэфире, что «Французский Алжир мертв» (фр. L’Algérie française est morte). Вышло иронично (как в том известном анекдоте про «Бог мертв, сказал Ницше – Ницше мертв, сказал Бог»), а главное, очень громко и символично. Это была декларация намерений, жест, привлекающий внимание. Но и это еще не ОАС. Полноценной организации пока не было. Официально датой начала существования Секретной Военной Организации считается 11 февраля. В этот день на новой встрече в Мадриде будут распределены полномочия, а Рауль Салан встанет во главе. Но куда важнее не это, а тот факт, что генерал, подергав осторожно за нити прежних связей, убедился – да, армия готова действовать. И ОАС возникнет именно поэтому, имея армию как свою основу, не в противостоянии ей, а на ее базе. Будь Лагайярд сам по себе, ничего подобного бы у него не вышло. Самонадеянных террористов-одиночек быстро изловили бы – и всему конец. В действительности же 11 февраля 1961 года стало точкой, от которой начался отсчет до самого опасного события в истории Пятой республики – Путча генералов.

Некоторое время еще как бы существовало два параллельных течения. Первое – шумное, несколько хаотичное в своей дерзости – методы Лагайярда и его товарищей. 15 февраля 1961 года капитан граф Андре Буш де Монпейру и капитан Жан Суетр попытались поднять нечто вроде восстания, организовать эдакую новую неделю баррикад, но не сконцентрированную в нескольких городских кварталах, а разбросанную, настоящую партизанскую герилью из пье-нуаров вблизи Мостаганема. Со временем они надеялись расширить зону своей деятельности едва не на весь Алжир, но уже довольно скоро настал закономерный финал: девять членов, а также оба лидера были захвачены мобильными жандармами 23 февраля 1961 года. 31 марта 1961 года был убит мэр города Эвиана Камиль Блан, который согласился на то, что его город позволит официально сформировать делегацию из местных членов ФНО для переговоров с правительством Франции. Были и другие инциденты. Велась уличная агитация – вспомним описанный выше эпизод 16 марта с расклейкой листовок и объявлений. С другой стороны, в режиме строгой секретности, можно даже сказать, прикрываясь всей этой суетой, разворачивалось конспиративное движение среди не только расквартированных в Северной Африке, но и в метрополии войск. Постепенно в число заговорщиков входило все больше людей – и все в более высоких званиях. В апреле 1961-го дезертировал из армии и перешел на нелегальное положение полковник Антуан Арго, который стал связующим звеном между двумя течениями и проделал массу всего для подготовки восстания, такого, что было бы трудно сделать офицерам более высокого ранга, постоянно находящимся на виду. При этом его, судя по всему, почти и не искали…

О каких высших командующих идет речь? Традиционно лидерами Путча генералов считается четверка Салан, Шалль, Зеллер и Жуо.

Наиболее высокое звание из них имел первый, но только к апрелю 1961 года он уже был вне цепи командования. А вот остальные… Генерал Шалль также ушел в отставку (причем именно ввиду несогласия с политической линией метрополии) еще в апреле 1960 года. Но в январе 1961-го после достаточно продолжительной паузы его внезапно назначают на весьма высокий пост, значение которого выходит даже за рамки собственно ВС Франции, – он становится главнокомандующим Центральной группы армий НАТО в рамках ВС НАТО в Европе, в которую входило значительное количество немецких и американских частей. Казалось бы, несколько неожиданно, однако если предположить, что от генерала ждали каких-то неприятностей, предполагали его возможное участие в антиправительственных действиях в связи с Алжирским вопросом, то все становится на свои места. Налицо и определенная попытка задобрить и умаслить опытного полководца и в то же время поместить его в такую позицию, где он будет максимально удален от прежнего своего ТВД, от мест и людей, с которыми он срабатывался и сживался несколько лет. В качестве командующего одного из элементов натовского заслона в Германии генерал казался безопасным – ну и достаточно талантливый и ценный кадр сберегался для ВС страны.

И вновь, если мои предположения справедливы, руководители Пятой Республики недооценили решительность и радикализм человека, который к апрелю 1961 года не мог не понять – Алжир не просто будет независимой страной – его прямо сдадут с рук на руки ФНО. 11 апреля 1961 года де Голль провел пресс-конференцию, на которой он вновь подчеркнул, что Франция не будет препятствовать политике алжирского самоопределения и возникновению Алжира как «суверенного государства». Судя по всему, именно этот момент стал решающим для присоединения генерала к заговору: с 12 июля Морис Шалль – в числе путчистов и принимает участие в подготовке выступления. 20 апреля 1961 года он отправляется инкогнито (как вам такое – напомню, речь идет об одном из старших офицеров в структуре НАТО?) на транспортном самолете Noratlas и приземляется в городе Алжире. Там он размещается на вилле Тагарин, КП воздушных десантников, являющемся одним из центров заговора. 21 числа все было готово, все – на своих местах.

И 22 апреля путч начался! Сперва ночью были взяты под контроль заговорщиков все основные объекты в городе Алжире. Задача эта была возложена на 1-й парашютный полк Иностранного легиона. К двум часам ночи были заняты мэрия, дворец генерал-губернатора и аэропорт. В отличие от прежнего путча, имелись и лоялисты – командование частями, сохранившими верность де Голлю, принял на себя вице-адмирал Кервилль, командующий ВМС Франции в Средиземном море. Однако полковник Годар блокировал танками здание адмиралтейства, и командующему пришлось бежать на сторожевом катере в Оран. Кроме того, было захвачено здание центрального комиссариата полиции, а комиссар Фашо был арестован. В 2.10 информация о случившемся дошла до де Голля. Президент реагирует немедленно – и в своем несгибаемом стиле. По тревоге были подняты все полицейские силы метрополии, а адмирал Кабанье получил приказ привести в боевую готовность части французского флота, базирующиеся в Тулоне. Очевидно, де Голль всерьез ожидал наступления путчистов через Средиземное море. В реальности они не собирались этого делать – восстание должно было произойти в самом Париже! И вот тут президенту и его сторонникам сильно повезло. Утром в ходе операции по аресту капитана Филиппа де Сен-Реми полиция обнаружила еще несколько высокопоставленных мятежников и, в частности, генерала Фора, командовавшего силами путчистов в метрополии. В свою очередь, это дало в руки полиции бумаги, на основании которых было арестовано суммарно около 130 человек – практически все офицеры. Это позволило свести на нет все усилия путчистов по захвату Парижа. Если бы – скорее всего, 23-го числа – они сумели бы вывести вверенные им силы на улицы столицы Франции, то путч почти наверняка увенчался бы успехом или как минимум компромиссом.

Почему 23-го? В этот день в Алжир из Испании прибыл главный руководитель ОАС и всего путча – генерал армии Рауль Салан. И сформировал подобие временного правительства. Четверо генералов под руководством Салана распределили между собой обязанности – Шалль стал командующим вооруженными силами путчистов, Жуо отвечал за организацию снабжения и перевозок, в ведении Зеллера находились экономические и финансовые вопросы, Салан взял под контроль гражданскую администрацию и связь с населением.

В 15 часов 30 минут части под командованием Зеллера вошли в Константину и заставили генерала Гуро, командира расквартированного в ней армейского корпуса, примкнуть к путчистам. Несмотря на то что Фор и другие сторонники ОАС в метрополии провалились, в целом дела пока шли для путчистов достаточно неплохо. Если бы им удалось консолидировать под своим руководством Алжир и войска, собранные в нем, а это была примерно половина – и, бесспорно, лучшая, ВС страны, то они могли бы рассчитывать на то, что неспособность президента остановить их (а ресурсов для силового разгрома мятежа бы тогда у де Голля не имелось) повела бы к активизации всех антиголлистских сил. А таковые даже не ограничивались одной лишь Францией – де Голль был к 1961 уже очень многим не по нутру в рамках Западного лагеря. Но… нет! Именно 23 апреля мятежники совершают решающий промах – и был он именно следствием упоминавшейся ранее раздвоенности ОАС. Дело в том, что в Париже организация провела несколько терактов – в 3 часа взрыв в аэропорту Орли, позже – на Лионском и Аустерлицком вокзалах. Крайне сомнительно, что эти взрывы были частью изначального плана. ОАС намеревалась взять под свой контроль столицу страны, а раз так, то не было решительно никакого смысла сеять лишнюю панику. Гораздо вероятнее вариант, при котором уже после нейтрализации Фора и остальных заговорщиков в метрополии, те, кто все же не был пойман (с большой долей вероятности либо вовсе не связанный с военными кругами, либо в самых маленьких званиях, потому что именно высокопоставленных военных искали и арестовывали прежде всего как представляющих основную угрозу), решили продемонстрировать, что все еще существуют, что этим мягкотелым обывателям метрополии не удастся просто отсидеться, не получится закрыть глаза на существование Алжира и пье-нуаров в нем. Теракты как демонстрация непреклонной решимости, как стремление продемонстрировать далеким от военных тягот людям то, что уже много лет вынуждены испытывать белые алжирцы. Согласитесь, гораздо больше это похоже на тактику и психологию тех, кто теперь составил крыло в ОАС, но начинал раньше с Лагайярдом.

Руководители Путча входят в здание администрации Алжира

Стихийный митинг в поддержку путча у здания администрации Алжира

Как бы там ни было, но теракты стали не просто ошибкой, а точкой невозврата. Вместо того чтобы продемонстрировать силу ОАС или степень отчаяния, до которой дошли борцы за Французский Алжир, они поставили путчистов на одну доску с ФНО. И даже хуже. Немало людей в метрополии были готовы оправдывать арабов, взрывающих французов, – это делалось под соусом идей о праве наций на самоопределение и независимость, антиколониальным или каким-либо еще. Был на самом деле в этом даже такой своеобразный расистский элемент – сочувствующие коренным алжирцам в массе своей полагали, что они просто слишком необразованны, чтобы улавливать тонкую разницу в методах борьбы или четко и однозначно проводить грань между комбатантами и нонкомбатантами. Но вот понять и тем более простить французов, взрывающих французов, общественное мнение было не готово. Если до взрывов 23 апреля у путчистов в частности и, более глобально, алжирских пье-нуаров был шанс склонить весы общественного мнения на свою сторону, то теперь они практически обнулились. Вместо людей, находящихся под угрозой, испытывающих давление, бросаемых и предаваемых своими же, они сделались угрозой сами. Для стабильной и мирной жизни среднего француза в городах метрополии. Для достигнутого при де Голле определенного социального гомеостаза, постепенного роста экономики и благосостояния. Для настоящего и будущего страны. В массовом сознании теперь стоял образ неких злобных радикалов, буквально только и думающих, как в своих интересах и ради каких-то отдающих нацизмом и устаревших политических конструкций в прямом смысле слова взорвать Францию!

В 20 часов 23 апреля 1961 года с обращением к нации по телевидению и радио выступил Шарль де Голль. В нем он резко осудил путч и призвал использовать все средства для того, чтобы остановить его. Генерал был хорош. Он к этому времени уже очень удачно освоил формат прямого обращения к нации. Он разом успокаивал и настраивал на борьбу. С одной стороны, неизменно уверенный и непреклонный, с другой – эмоциональный, президент умело перевел стрелки с Алжира на иной, более широкий вопрос. Де Голль обвинив ОАС в нацистских взглядах, заявил, что «такой Франции, какой хотят они, нам не надо!». В завершение своей речи генерал воззвал к патриотическим чувствам граждан, солдат и офицеров: «Французы, французы! Помогите мне!»

И люди его поддержали и поняли. Потому что испугались. Потому что негодовали. Потому что не желали, чтобы Алжир и его методы стали реальностью метрополии. Мало того, что оказалось всего важнее, его поддержали солдаты-срочники. Они, оказавшиеся в Алжире по воле случая, редко испытывавшие там радость побед, не связанные особенно психологически с пье-нуарами, которые порой откровенно презирали «невоюющих солдат», чья главная мечта – поскорее и любым способом вернуться домой, хотели только одного – покончить с войной, хотели, чтобы все завершилось. Победа путчистов же обещала новый и явно очень долгий раунд в сражении за Алжир. Конскрипты редко когда могли (да и хотели психологически) проследить прогресс в противоборстве французской армии с Армией национального освобождения, они не особенно сознавали ту глубину вполне реальных перемен, которые произошли, скажем, за время реализации плана Шалля. Они видели лишь то, что масса алжирцев, сочувствующих идее независимости и борьбы за нее, только возрастает. Не связанные «корпоративным духом», или правильнее будет употребить здесь как раз таки имеющее французское происхождение выражение esprit de corps, с теми же парашютистами, для которых не позволить ФНО выиграть стало делом чести, они не видели смысла активно поддерживать генералов-квадриумвиров, но подчинились бы своим вышестоящим командирам, если бы не одно НО. Меньше всего они желали, чтобы опостылевшая война вместе с ними, раньше них, добралась до родной Франции. И вот против этого они готовы были восстать всем своим существом.

Обращение Шарля де Голля к нации, 23 апреля 1961

Утром 23 апреля можно было думать, что практически все ВС Франции в Алжире за редким исключением подчиняются путчистам. К вечеру, когда срочники услышали (в основном при помощи личных радиоприемников – уже после провала заговора генерал де Голль назвал призывников так: «500 тысяч молодцов с транзисторами») речь президента, динамика путча стала неуклонно замедляться. 13-я пехотная дивизия, ответственная за стратегическую зону Орана, и несколько батальонов Иностранного легиона последовали примеру своего командира, генерала Филиппа Гинесте, оставшись верными правительству в Париже. Гинесте был впоследствии убит ОАС в отместку – но случится это тогда, когда данная акция уже ничего не изменит. Во Франции утром 24 апреля левые и профсоюзы организуют колоссальных масштабов забастовку – но, подчеркнуто, эта демонстрация сил осуществляется под лозунгами поддержки президента и правительства. Вышли на улицы по приблизительным оценкам не менее 12 миллионов человек. Население Франции на этот период времени – 45,5 миллионов. В борьбе против общего противника различные политические силы: компартия, социалисты, представители «демократических» движений – объединились. И неважно, что контрмитинг пьенуаров в Алжире оказался также весьма солидным – он собрал примерно 100 000 человек, перед которыми выступили генералы-квадриумвиры.

Их никто не услышал. Неизмеримо важнее было то, что оппозиционные де Голлю силы в массе своей при выборе между президентом и путчистами остановились на первом. Видя это, сам де Голль ввел в действие статью 16 Конституции, предоставившую ему неограниченные права на время чрезвычайного положения. Он пока еще не понимает того эффекта, который произвело в Алжире его теле- и радиообращение. Президент по-прежнему опасается за судьбу Парижа, благо не прекращаются слухи о возможном десанте парашютистов. 25 апреля в столицу будут введены 16-я пехотная дивизия генерала Гастинэ и некоторые другие подразделения, а с натовского фронта в Германии вызваны дополнительно преданные правительству части. Флот и авиация на перехватчиках «Вотур» патрулируют Средиземное море.

Путчисты понимают – на сей раз в отличие от 1958 года у них не получится ограничиться одними только угрозами: де Голль не тот человек, которого можно взять на испуг. Им придется действительно прийти в метрополию и свергнуть его. И эта задача выглядит весьма и весьма непростой. Но тем не менее генералы пытаются решить ее. В первую очередь нужен флот – и вот утром того же 25 апреля, стремясь перетянуть на свою сторону части флота и морской пехоты, четырнадцать грузовиков и бронетранспортеров с парашютистами под командованием полковника Леконта пытаются установить контроль над военно-морской базой Мерс-эль-Кебир близ Орана. В этот момент и открывается истина, спасительная для президента и катастрофическая для путчистов-квадриумвиров и ОАС: срочники не только не хотят сражаться на стороне восставших, но готовы выступить против них. Леконт так и не сможет войти в Мерс-эль-Кебир: в городе займут оборону пехотинцы – и в таком числе, что даже бравые парашютисты не решатся идти на штурм. Этого никто не предвидел – и что делать, теперь тоже никто не знал. Вторая половина дня 25 апреля 1961 года становится днем, когда путч демонстрирует свою слабость даже на своей собственной базовой территории, в Алжире. До начала 26-го числа генералы так и не примут никакого внятного решения. А после части, в том числе и те, которые ранее выразили им свою верность, начали покидать занятые города и возвращаться в места постоянной дислокации, в казармы. Они уже думали не об успехе, а о том, как избежать ответственности. В город Алжир входят верные де Голлю подразделения 12-й пехотной дивизии генерала Перрота. Путч провалился. В ночь на 26 апреля Морис Шалль выступает по радио, где сообщает о решении прекратить борьбу. Он и Зеллер отдаются в руки властей. Единства среди квадриумвиров нет – генералы Жуо и Салан переходят на нелегальное положение, решив продолжить сопротивление курсу де Голля, руководя ОАС. Но это уже мало что значит. Все было кончено. Судьба Французского Алжира решена раз и навсегда.