Был знойный послеполуденный час, тяжкий и удручающий, когда мы покинули Митилену и отправились в одно из горных селений острова – Агиасс.

Жара стояла такая, что даже в автомобиле воздух был горячий, жег глаза и делал дыхание сухим и тяжелым. В противоположной масличной роще у залива Гереи, где мы проехали, звенели миллионы цикад. На деревьях не шелохнулся ни один листик. За пространством, оставленным маслинами, олеандрами и разросшимися до самого берега залива кустарниками было видно его застывшие воды, сверкающие, словно зеркало, на которое падает отвесно солнечный свет. На поверхности стояла от жары дымка.

В любой другой час этот залив задержал бы на себе мой очарованный взгляд: он – один из самых красивых в мире, причем узкий вход в него напоминает норвежский фьорд. Однако восхищение не обладает способностью сносить такую жару, как та, которая допекала нам. Я безразлично смотрел на его блестящую поверхность, полузакрыв глаза, вздыхая только об одном: о том, чтобы получить хоть немного свежести.

Переезд через Керамии, небольшое село, некогда населенное турками, а теперь ставшее пристанищем для беженцев, на минуту порадовал нас: в ручье у дороги, в тени больших деревьев с тихим журчанием текла питьевая вода. Однако мы проехали без остановки, оставляя позади юных беженок, развешивавших во дворах листья табака для просушки: шофер уверял, что остановит где-то в другом месте, которое значительно лучше. И, действительно, после довольно длительного переезда по слепящей жаре автомобиль остановился в маленьком рае из зелени, теней и текучих вод – в Карине.

Огромные вековые платаны бросали приносящую облегчение густую тень на небольшую ровную огороженную площадку, в центре которой находился круглый водоем с выбеленными стенками, до половины наполненный водой. Вода казалась неподвижной, почти застоявшейся, однако из земляного дна водоема бил незримо обильный источник ледяной воды, которая выходила через отверстие и с музыкальным журчанием разливалась среди платанов.

В этом небольшом оазисе была всего одна кофейня, единственную клиентуру которой составляли два крестьянина, игравшие в карты под платаном. Обычно такие загородные «центры отдыха» в Греции портят пейзаж, как огромные рекламы шоколада портят пейзажи Швейцарии. Обычно эти «центры отдыха» – разбитые грязные бараки, снабженные в придачу еще и хриплым граммофоном. Однако кофейня Карины была еще одной красотой и среди красоты платанов и текучих вод. Несколько вогнанных в землю брусьев у ее фасада поддерживали беседку из лоз, декорированную несметным множеством голубых цветов вьюнка, тогда как вход был убран вазонами с гвоздиками и базиликом. Однако то, что делало эту кофейню совершенно исключительной, были настенные росписи, сделанные на наружной поверхности стен.

Эти росписи были выполнены бродячим народным художником по имени Феофил, который странствовал по острову, расписывая все, что придется, иногда чтобы заработать на еду и на вино, но чаще ради собственного удовольствия.

Вид росписей вызвал бы ироническую усмешку у «образованного» человека, воспитанного на академической живописи. Такой ценитель нашел бы их наивными произведениями, нарисованными безыскусно и дерзко, и не увидел бы никакого отличия между ними и раскрашенными литографиями, изображающими военные события или банды разбойников, которые можно видеть приколотыми на стене небольших кофеен в греческих провинциях. Меня же эти композиции (изображавшие рядом друг с другом собрания вооруженных до зубов разбойников, танцующих сиртос крестьянок, прогулку Али-паши на лодке по Янинскому озеру, бога Ареса, похожего на Феодориса Колокотрониса[100] или Афродиту с борцовскими формами), меня они очаровывали настолько, что я остался рассматривать их в течение целого часа. Музыкальная текучесть их красок, их волшебные сочетания и еще более волшебные контрасты, благодаря чему стены кофейни казались издали похожими на персидские ковры, наполняли глаза мои радостью и сообщали душе праздничное настроение. При рассмотрении этих настенных росписей у меня было чувство, что я смотрю на народное празднество, и потому я радовался им особенно…

От этой райской остановки и до самого Агиасса мы то поднимались, то спускались по каменистым холмам, покрытым бесчисленными масличными деревьями, которые серебрились под солнцем и непрестанно вздрагивали от сверлящего звона цикад. Несмотря на то, что мы находились на значительной высоте над уровнем моря, здесь тоже дышалось, словно в раскаленной печи, воздухом, который сушил язык и жег легкие. Не терпелось добраться до Агиасса, однако тщетно высматривал я его на горизонте. В конце концов мы увидели ущелье, из которого поднимались к светлому небу высоченные тополя с узкой, словно у кипарисов, листвой. Справа и слева поднимались вверх сочно-зеленые баштаны, присутствие которых указывало, что мы приближаемся к обитаемым местам. И, действительно, через несколько минут мы увидели первые дома Агиасса.

Агиасс необычайно живописен. В наш век, когда однообразие проходит по разным местам, словно повергающий все ниц каток, приятной неожиданностью является встретить уголок, где жизнь еще сохранила своеобразный характер. В Агиассе происходит то же, что и на Афоне: жизнь течет словно с невероятной медлительностью, находясь на целые века позади нашего времени. Все здесь просто, спокойно, патриархально, как во времена, когда еще не было машин, а люди не жили в нашей лихорадочной спешке. Как прекрасно и какое чувство отдыха испытываешь в Агиассе!… Узкие улочки с неровными мостовыми то тут, то там покрыты сочно-зелеными беседками из лоз, как в других местах дворы, всюду на окнах вазоны с базиликом и геранью. Вокруг большой сельской церкви кофейни, овощные и прочие лавки под открытым небом прикрыты сверху такими вот зелеными навесами листвы. Глаз то и дело очаровывают перемена света и декоративных теней листвы, нависающей над спокойной мостовой. У порога домов сидели старухи и девушки, которые чесали шерсть или переговаривались друг с другом, все в широкой черной враке и в деревянных башмаках на босу ногу. Некоторые из девушек были миловидны, со стройной фигурой и румяным лицом. Когда мы проходили мимо, они смотрели на нас с симпатичным любопытством, но, когда я попытался сфотографировать их, сразу же убежали со смехом. Их деревянные башмаки стучали по мостовой, а поскольку их враки раскачивались на бегу, возникало смешное впечатление, будто кто-то гонится за гусынями…

В спокойные послеполуденные часы, когда жара стала спадать, все двери были распахнуты настежь. Проезжая мимо, мы видели селян и селянок, занятых мелким ремеслом: одна женщина ткала на верстаке, другая, чуть дальше, рисовала краской изображения на рыжих кувшинах для воды, один мужчина вырезал что-то из дерева, другой изготовлял деревянные башмаки. Весь старый медленный ритм жизни проходил у меня перед глазами. Старые агиассоты во враках и шапках на голове очень медленно шли по направлению к Ставри, верхней части селения, где стояли густые тенистые деревья и живописные кофейни, девушка возвращалась от источника с кувшином на голове, юный крестьянин тащил за собой упиравшегося быка. Всюду были такие картины спокойной жизни, а над всем этим медленно звонил вечерний колокол…

Один журналист, писавший в последнее время об Агиассе, подчеркнул, что в этом отдаленном горном селении Митилены уже начал веять «прогрессирующий» дух, а первым его проявлением стало данное селянами (после долгого сопротивления) разрешение, построить у них на горе среди сосен санаторий. Ранее этот журналист написал целое произведение, порицающее в аллегорическом виде сопротивление агиассотов согласиться на появление санатория близ их селения, поэтому, «новому духу» он, естественно, обрадовался. Поскольку же я особенно люблю старину, то порадовался даже приключению во время моего ночного пребывания в Агиассе. Из большой гостиницы, которую строила церковь (еще один пример «прогрессирующего» духа Агиасса), не было еще ничего, кроме фундамента, поэтому председатель общины отправил меня и моего спутника переночевать в одном из сельских домов: это был дом госпожи Димитрулы, симпатичной женщины во враке.

О, дом госпожи Димитрулы! Мы провели там ночь и утро, но я так и не понял, была ли это гостиница или жилой дом, поскольку ничего из того, что должно быть в гостинице, даже самого примитивного, там не было, тогда как с другой стороны там было множество гостей: три музыканта, прибывшие в Агиасс дать несколько концертов джазовой музыки, несколько митиленцев из другого села, прибывших на поклонение в многочтимую церковь Агиасса, сержант жандармерии и мы. Бельэтаж дома занимали разного рода пернатые и четвероногие клиенты, на антресолях прикорнули две селянки и сама госпожа Димитрула, а на втором этаже, где не было ничего, кроме коридора и одной комнаты, теснились все мы. Чтобы добраться до комнаты, которую уступили моему спутнику и мне, нужно было пройти мимо всего пернатого, четвероногого и двуногого народа, который нашел убежище у госпожи Димитрулы, а утром мы тщетно попросили ведро и емкость с водой для умывания. Нам пришлось ограничиться одним стаканом воды, а вместо умывальника – окном нашей комнаты. Однако ночь в Агиассе была свежа, из окна благоухал базилик, простыни были идеально чистые и пахли горной лавандой, а госпожа Димитрула во враке и с голыми ногами была столь добра и любезна, что я вовсе не пожалел, что «Палас» с Агиассе еще не закончили…