Хора, столица Хиоса, – мозаика контрастов. Многое из того, что здесь есть, лишнее, а то, что необходимо, отсутствует. Здесь прошлое прогресса и настоящее регресса. В одном месте здесь сплошное оживление, в другом – пустынность. Хора интересна и в то же время незначительна. Если машины городского управления часто сознательно поливают дороги Кампоса[94], где только раз в час появляется прохожий, власти закрывают себе уши и тем более зажимают нос при антигигиеническом столпотворении и зловонии лагеря беженцев на развалинах старинной генуэзской крепости…

Сойдя на берег, я оказался на набережной, полной народа и сотен стульев в кафе, ожидавших, что на них усядутся; внутренние улицы были погружены в сон, а хозяева магазинов, стояли у дверей, пересчитывая себе пальцы от нечего делать. Носильщики, схватившие мои чемоданы, спросили, в какой гостинице я остановлюсь, и предложили мне четыре или пять. На всех их были большие вывески и флаги на флагштоках на балконах, и все они были жалкими. У комнаты, в которой я остановился, было единственное достоинство – окно, тогда как в шесть других комнат свет поступал из моей над полустенками, оканчивавшимися на полметра под потолками, но взамен я получал оттуда запах плесени и клиентов. На одной стороне порта стояло пять-шесть больших грузовых кораблей, производя первое впечатление значительного торгового оборота, однако корабли эти не загружались и не разгружались. Это были корабли хиосских судовладельцев, давно стоявшие на причале по причине отсутствия пошлинных сборов. Одинокие меланхоличные охранники прогуливались по их пустым палубам…

Жизнь в Хоре на Хиосе развивалась в направлении обратном прогрессу и цивилизации. Когда остров находился еще под турецким владычеством, частная инициатива обогатила его культурными фондами, которые превышали свою полезность и вели к растратам. Больницы, школы, общественные здания отличаются здесь исключительной роскошью и до сих пор существуют за счет старого наследия. Самая роскошная из всего этого Библиотека. Это большое здание с дорийским перистилем, располагающее более, чем 30.000 томов. Среди них есть редчайшие архетипы XV века, византийские рукописи на папирусе и 3.000 книг из библиотеки Кораиса с множеством его собственноручных заметок, большинство которых не изданы, к трудам Галена, Фукидида, Гиппократа, Аристотеля… Особым украшением библиотеки является монументальный труд в триста томов, содержащих все замечательно литографированные замечания, вопросы и исследования, сделанные знатоками, учеными и археологами, которых Наполеон взял с собой в экспедицию в Египет, касающиеся обычаев, истории и природы этой страны. В мире существует всего десять экземпляров этого труда, и из этих десяти один был подарен Кораису за перевод, который он сделал из Страбона, всего, что касалось Египта. Излишне говорить, что Библиотеку не посещает почти никто. Это словно драгоценный камень, брошенный в пустыне…

Представляется, что прогресс продолжался и после присоединения острова к Греции. Это были прекрасные дни энтузиазма и великих планов. Г-н Папандреу, тогда Генеральный Администратор Хиоса, планировал украсить Хору памятниками, парками, статуями, величественными проспектами для прогулок, площадями и фонтанами, которые должны были создать греческие мастера, оставив тем самым печать «новогреческой культуры» на освобожденном острове. Однако г-н Папандреу вскоре покинул остров per maggiori destini, так что из всех этих проектов получила осуществление только статуя Канариса[95] работы Томброса, которая, стоя посреди чахоточного парка, словно выражает удивление в связи с бараками беженцев, установленными вместо великих памятников, проспектов и т.п., которые должны были составить ей компанию…

При греческом управлении Хора, вместо того, чтобы переживать новый прогресс, приходила в упадок и увядала… Европейская война со всеми ее последствиями – экономическим кризисом, малоазийской катастрофой, упадком мореплавания, нанесла Хиосу такой удар и потрясла его так сильно, как некогда землетрясения. Российский рынок, потреблявший некогда большую часть его цитрусовых, закрылся, корабли хиосских судовладельцев бросили якорь в стоячих водах бездействия, десятки тысяч беженцев скопилось на острове, увеличив число не земледельцев, а мелких лавочников и мелких ремесленников, обострив тем самым экономический кризис на острове.

Таким образом, Хора на Хиосе, та самая Хора, которую путешественник Чандлер сравнивал в 1764 году с «крошечной Генуей», а Шатобриан восхищался ей как сказочным городом, представляет собой картину былого величия, ромейского провинциализма и турецкой экзотики. Только одна ее улица со стоящими то тут, то там генуэзскими и венецианскими домами обладает чем-то характерным, смутно напоминающим Рыцарский Родос. Весь прочий город с банками, магазинами, офисами и жилыми домами безликий, дурного вкуса, выдержан в общих тонах всех новогреческих провинциальных городов. К этой новогреческой незначительности прильнуло еще, словно ракушка, злополучие беженцев. Центральная площадь, которую я ранее знавал спокойной и прекрасной, с большими платанами, мечетью и изящным фонтаном, сегодня кишит автомобилями, разбитыми автобусами и мелкими ремесленниками. Бараки выстроены с беспорядочностью новобранцев, товары самых разных видов разложены вперемешку друг с другом на земле: скобяные товары и арбузы, американские ткани и тресковая икра.

Но где беженцы, действительно, теснятся вперемешку друг с другом, словно вещи на таможенном складе, так это в крепости, простершей к одному из портовых пирсов свои разрушенные стены и выпотрошенные бастионы. Мне не приходилось видеть другой крепости в столь жалком состоянии. В былые времена, когда ее построил генуэзский кондотьер Цаккариа, это была одна из самых знаменитых и мощных крепостей Востока. Огромных размеров, с высокими зубцами, батареями, башнями, дозорными банями и подземными ходами, она вмещала в себя не только гарнизон из нескольких тысяч воинов, но также целый город генуэзских дворян и авантюристов – Джустиниани, Бургези, Кастелли, Гримальди… Их дома в стиле и с изяществом домов Кватроченто располагали гербами, высеченными на массивных воротах, и существовали еще в те годы, когда остров посетил Турнефор.

Землетрясения 1881 года нанесли исполинской крепости смертельный удар, однако она продолжала и далее держать в поясе обрушившихся стен турецкий квартал с лабиринтом улочек, кое-как отремонтированными домами с деревянными решетками и фонтаном, напоминавшим фиал водосвятия на Святой Горе, а также небольшое кладбище, на котором находилась могила грозного адмирала Кара-Али, устроившего резню на Хиосе и нашедшего свою смерть от мстительного факела Канариса. После освобождения Хиоса поверженная на колени и уже бесполезная крепость, избавленная от всего своего турецкого населения, рушащаяся со всех сторон, клонилась к гибели. Я успел увидеть ту торжественную и прекрасную минуту, когда ее покидали в вечности смерти. В продырявленном панцире своих стен, опоясанная широким и ненужным поясом рва, лежала она, огромная и совершенно одинокая, под голубым небом, словно закованный в железо воитель на уже опустевшем поле битвы. Ее вековая душа постепенно оставляла крепость, а равнодушное море, ударявшееся в основание ее стен, убаюкивало своим рокотом его медленную агонию. Это была прекрасная смерть, достойная некогда гордой крепости.

Сегодня, пройдя снова под тесными сводами ворот крепости, где во времена резни повесили сельских старост, я оказался в муравейнике. Тысячи беженцев скопилось в старых турецких домах. Во рву выросли всюду, словно кустарник на краю скалы, бесчисленные хижины и бараки из старых досок и ржавых бидонов. Бедные люди сновали туда-сюда по узким улочкам, где их слепило солнце; отовсюду поднимался дым из имитированных кухонь; девушки толпились у фонтана, наполняя водой кувшины и жестянки; дети убегали друг от друга на бастионах; старухи болтали под чахоточными виноградными лозами; и весь этот скопившийся в развалинах стен народ, словно прокаженный, преобразовал ров (при отсутствии отхожих мест и канализации), бастионы и рухнувшие переходы в огромную кучу навоза, издававшую страшное зловоние, бесчестя тем самым старинную генуэзскую крепость и ее смерть…

Мне пришлось пойти на портовый пирс, чтобы увидеть в нынешней Хоре хоть какие-то остатки ее поэзии и примириться с ней. Там я был далеко от всего, что могло оскорбить мое зрение и обоняние. Пассатный ветер, врывавшийся в пролив между Хиосом и Малой Азией, рассеивал чарующую свежесть даже в эти безжалостные полуденные часы. Я был словно изолирован отовсюду морем. Чайки парили светлыми и белыми пятнами между голубизной неба и лазурным морем. Огромные крылья нескольких мельниц, выстроившихся на песчаном берегу, выписывали на свету белые круги. Крепость вздымала свою темную впечатлительную массу над облизывавшим ее морем. Порт был бесконечно безмятежен. На одной его стороне застыло несколько бледных больших пароходов, которые стояли в бездействии на якоре, мечтая о былых плаваниях по океану. На другой стороне скопились лодки и рыбачьи шхуны. Никакой жизненный шум, кроме 229 монотонного стука вытащенного на берег старой лодки, не нарушал бесконечного пропитанного светом покоя.

В этом пустынном портовом пирсе я словно видел душу старой Хоры Хиоса. Она была согбенная и безмолвная, словно переставший плавать старый моряк, погруженная в мечтания о прошлом и не ожидавшая больше от жизни ничего…