С моря Сирое кажется изумительной акварелью. Два высоких конических холма, покрытые от подножья и до вершины белыми, розовыми и голубыми домами, отражаются в безмятежных водах.
Два эти холма – два мира.
Один из них – новый город, Гермополь, казалось, в свое время соответствовал своему названию, будучи крупным торговым и мореходным центром. Здесь широкие прямые улицы, большие симметричные дома и большая мощенная плитами площадь, где по вечерам собирается хорошее общество, чтобы послушать в филармонии старые оперы и посмотреть друг на друга. Это красивый, но пришедший в упадок город: его коммерческая и мореходная жизнь сегодня незначительна. В большинстве его магазинов на набережной, где по вечерам зажигаются разноцветные фонари, не продают ничего, кроме лукума, который все пассажиры с пароходов считают своим долгом купить, чтобы привезти гостинец близким, сойдя для этого на берег.
В этом новом городе живут православные. Вершину его холма венчает византийская церковь, белый купол которой сияет в голубом небе. В течение одного столетия эта церковь была убежищем от двух больших бед нации: сначала хиосцы, бежавшие от пожаров и убийств, которые устраивали турки, заполнили однажды ее двор, словно стая испуганных голубей, а затем – греческие беженцы из Малой Азии. Сегодня, этот залитый солнечным светом двор обладает великой религиозной безмятежностью, которая кажется существующей вне времени и событий…
На другом холме, слева при входе в порт, находится другой город. Его венчает старинный католический собор, датируемый, как говорят, временем Людовика XIII. В годы, когда здесь побывал Турнефор[83], это был «самый католический город во всем Архипелаге». Таковым он остается и сегодня, хотя особого значения это не имеет. Однако были времена, когда католицизм переживал расцвет на некоторых из Кикладских островов. Это были годы крестовых походов и венецианского морского владычества. Все знаменитые семьи с громкими иностранными фамилиями, утвердившиеся на островах, были католическими, а острова были их феодами. Они владели большими имениями, были богаты, распоряжались всем. Теперь от всего этого величия потомки знатных фамилий не сохранили ничего, кроме ностальгических воспоминаний: уже в те времена, когда острова посетил граф Гобино[84], они пребывали в упадке. В своем очаровательном романе «Акриви Франкопулу» Гобино показывает, как они пытаются сохранить в бедности свое достоинство, которое столь же волнующе, сколь и комично, как они презирают народ, который отвечает им тем же, как стремятся получить неоплачиваемый чин вице-консула одной из великих Держав и ожидают прибытия случайного иностранного военного корабля, чтобы наносить официальные визиты, одалживая друг другу потертый протокольный фрак… Вытесненные деятельным и умным мелкобуржуазным православным классом, эти лишенные имений потомки знати не имели ничего, кроме тщеславных титулов и больших домов своих предков – старинных домов, почти без мебели, которые они продолжали держать открытыми в последних заботах о достоинстве, относительно которого не обманывались больше даже они сами.
«Говорят: «Мы – знатные семьи и должны иметь большие дома». Но к чему?», грустно говорит потомок одной из таких знатных семей на Санторине английскому путешественнику.
Это небольшое общество составляет особый мир. Это тень минувшей эпохи. Во время моего посещения островов Архипелага мне случилось встретить в одном из домов двух местных высших католических священников. Оба они были олицетворением упадка малого иноверческого мира на Кикладах, остатками безвозвратно ушедшего прошлого. В их черных рясах и фиолетовых скуфьях на макушках было что-то выцветшее, достойное оплакивания. Сидя рядышком друг с другом на диване, они казались тряпичными куклами. Им были присущи неподвижность и неизменное выражение лица. Один из них улыбался неопределенно и беспричинно, словно безвредный сумасшедший. Другой дремал, склонив себе на грудь старческую голову. В их виде было что-то меланхолически смешное. Глядя на них, я думал, что, если они поднимутся и уйдут, то вернутся, словно призраки, в прошлое.
У всего старого католического квартала Сироса такое же угасшее и пребывающее вне времени выражение: гуляя там, не ощущаешь шумного движения жизни. Только редкие прохожие поднимаются и спускаются по улочкам и нескончаемым утомительным ступеням. Иногда это старый католический священник в белой рясе, появляющийся в узком переулке – пустынном и тяжелом из-за ослепительного солнца, иногда – бродячий уличный торговец, толкающий впереди себя несчастного ослика, даже не расхваливая свои товары, иногда – две-три женщины из народа с красными кувшинами, словно тени из Библии… Молчание и перепады светотеней на этих ступенчатых улочках со старыми выбеленными, лишенными крыш домами напомнили мне Старую Касбу в Алжире – квартал туземцев, где солнце палит, как в раскаленной печи, но тень обладает прохладой водоема. Присутствуют здесь (чтобы схожесть со Старой Касбой была полной) и силуэты женщин с закрытыми лицами, появляющиеся на мгновение в открытом окне, и покрытые ранами нищие с глазами, как яичный белок, мелодично стенающие у водных струй… Здесь нет таинственности, а есть великая умиротворенность упадка, которой мешает стать траурной солнечный свет. Кошки зевают у дверей домов, цветы украшают изъеденные старые стены, а через полуприкрытые двери видны дворы с виноградными лозами, с которых свисает клетка с болтливой канарейкой. Иногда вы проходите под аркой, соединяющей два дома на улице, или у готового обрушиться домика с живописной деревянной лоджией, напоминающей об Италии…
Так, переходя от одной картины к другой, доходишь до вершины холма. Здесь спокойствие уже не имеет того характера, который придают ему старые вещи – характера сонливости и фатализма: здесь спокойствие светло и вечно. Светел и вечен также открывающийся сверху панорамный вид. Кажется, будто вся католическая часть города скатывается к морю. Взор охватывает пустынные террасы домов, извилистые улочки, состоящие из ступеней, мощенные плитами дворы и крошечные сады с каменными оградами. Со стороны Башни[85] самая высокая вершина острова являет борозды ущелий, по которым стекает немного воды, наполняющей старый фонтан, где женщины из народа собираются, чтобы наполнить кувшины. Несколько рядов кипарисов отмечают места кладбищ, где покоятся покойники двух верований. А внизу простирается безбрежная и безмятежная поверхность моря, полная излучений золотого света. Несколько островов просматриваются в далях морского горизонта, воздушные и покрытые дымкой: Тинос, Миконос и еще дальше – одинокий и покинутый жизнью Делос…
Мне сказали, что на Сиросе нет природных красот. А другие прославляли красоту Делла Грация – загородной местности, куда отправляются отдыхать богатые жители острова. Обычно я не доверяю расхожим мнениям, однако нигде больше моя недоверчивость не получила такого подтверждения, как на Сиросе. Прославленная Делла Грация – загородная местность, где, действительно, есть немного зелени, что довольно необычно для большей части острова, однако напыщенные виллы, построенные здесь богатыми жителями, отличаются прискорбным вкусом. Своими красками, башнями и статуями они только портят пейзаж, который, без этих построек был бы просто обычным. И, наоборот, я полюбил старый католический Сирое, тихо умирающий в тени своего старинного собора напротив моря, по которому не проплывают больше венецианские и генуэзские галеры… Его красота – не просто меланхолическая старинная красота, которой отметила как лица, так и предметы смерть. Рядом с современным городом торговцев и нуворишей старинный город образует разительный контраст, напоминая старых благородных дам, которые сохраняют на своих увядших лицах следы лишенной материальности красоты, а в меланхолии взгляда – далекие видения величия. По вечерам, когда на набережной Гермополя зажигают огни, раздаются звуки граммофона и народ прохаживается по мощенной плитами площади, старинный Сирое остается молчаливым и почти темным. Возможно, в иные времена жизнь нового города вызывала у него чувство ревности и горечи, но сегодня чувствуется, что он остается равнодушным: у него то высшее равнодушие людей, которые, еще не умерев, перестали принадлежать жизни…