Солнце садилось в апофеозе золота и пурпура, а густые воды цвета синьки принимали красноватые оттенки. Возле скал побережья, в их огромной тени воды были темными, дуновение ветра придавало им медленную и широкую волнистость змеи. С палубы небольшого парохода пассажиры рассматривали ближайший берег. Мы проплывали у мыса Малей, слава которого делает его более мрачным, чем он есть на самом деле. С древнейших времен и до последних лет парусного плавания это дикое побережье, почти отвесно ниспадающее в море с впечатляющей высоты, наполняя его тенью пропасти, было злым демоном для мореходов. Древние всегда говорили: «Решив обогнуть Малею, забудь о семье...... И, действительно, крайне редко случается, чтобы кто-нибудь обогнул этот мыс при полном штиле: даже когда ветер не порывист, воды пребывают здесь в таинственном волнении. Сильное течение круглый год вызывает свирепые бури: разъяренные воды бьют безжалостно края скал с адским грохотом, из-за чего даже большим современным кораблям сложно проплывать здесь. Можно сказать, что на этом негостеприимном мысе обитает тот же гигантский ужасный дух, который португальские мореходы в эпоху Великих географических Открытий помещали на мысе Доброй Надежды, дав ему имя Адамастор: завидев корабль, этот злой дух приводил воды в волнение и топил его…

Когда мы проплывали у Малей, мыс был спокоен относительно своей славы. Его скалистые берега разворачивались перед нами со своими рыжеватыми и серыми красками и время от времени глубокими разломами, в которых не было никакой растительности. И вдруг небольшое белое видение на краю одной скалы привлекло наше внимание и взволновало нас: это была церквушка Святой Ирины, которую венецианцы сделали своим наблюдательным пунктом, чтобы следить за проплывавшими кораблями. Чуть дальше мы увидели высеченное в скале место, где жил до последнего времени старый отшельник, известный всем морякам, проплывавшим у Малей. Большие корабли приветствовали его гудком сирены, а маленькие лодки подплывали, если только позволяла погода, чтобы дать еду, которую отшельник поднимал в небольшой корзине на веревке. Этот отшельник был известен во всем мире, потому что все иностранные романтические путешественники, побывавшие у Малей, писали об этом живописном существе и месте его уединения. Теперь отшельник уже умер, и его отсутствие делает эти тревожимые бурей скалы еще более пустынными и дикими…

Обогнув Малею, мы отправились в обратный путь. Солнце зашло, и долгие летние сумерки повисли над безмятежными водами и тусклыми горными грядами Лаконии. Мы плывем к Монемвасии[81]. Граммофон на палубе смешным, как у чревовещателя, голосом нарушает великую безмятежность ночи…

С детства в моем воображении появлялся образ Монемвасии, полный живости и наивности. Ее название встретилось мне впервые, когда я листал страницы старой книги, под рисунком, где она была изображена так, как это делали средневековые картографы, рисовавшие большие города. Я видел огромную голую крутую скалу с вклинившимся в один из ее склонов небольшим городом, окруженным крепостными стенами с зубцами и башнями. Вокруг скалы простиралось безпредельное море, представленное на рисунке небольшими извилинами, одинаковыми и параллельными друг другу. Скалу соединял с материком мост. С тех пор я представлял себе Монемвасию как византийский Гибралтар, переживший свою эпоху, как и Афон. Конечно же, я не видел ее с воинами и не воображал, что ворота ее охраняют стражники и защищают подъемные мосты, но верил, что Монемвасия закреплена в вечности смерти в одно из существенных мгновений ее былой жизни.

Мне представился редкий случай увидеть ее ночью в бледном свете луны, и произведенное ей впечатление было еще более глубоким, чем то, которого я ожидал. Когда корабль приближался к исполинской скале, которая поднималась, темная и крутая, среди серебряного моря, словно внемирская башня, несшая дозор за ночными горизонтами, а по склону ее, спускался к мою небольшой город, белоснежный и тусклый, как надгробные мраморы, окруженный темным поясом крепостных стен, которые словно не давали спуститься и пропасть в водах. Только Рагуза, этот латинский диамант, втиснутый в перстень далматинской скалы, только белая и внемирская Рагуза вызвала у меня когда-то такое волнение. Смотря на нее, я вспомнил народное двустишие, ставшее песней:

Она и вправду была как цветок, как холодная и тусклая белая камелия, маленький город в тени своих высоких стен, сжавшийся под луной и пропитанный ее смертельным светом. Лежа на палубе, я смотрел на него как на некое видение, такое воздушное и невероятное, что я даже не удивился бы, если бы оно вдруг исчезло с глаз моих…

Со стороны материка исполинская скала Монемвасии кажется пустынной. У подножья ее есть только маленькая гостиница, в которой мы и остановились. Однако если пойти по высеченной в скале дороге, вскоре на ее повороте появятся ворота крепости и меандры крепостных стен, которые поднимаются к самой вершине скалы, венчая ее. Несмотря на то, что кое-где эти стены разрушены, они до сих пор хранят выражение мощи. Господствуя над морем, следуя всем вогнутостям и выпуклостям скалы, окружая кругами лабиринта высоченную вершину, напоминающую огромный киль корабля, они продолжают придавать Монемвасии воинственный характер, исключительно волнующий в окружающей ее смертельной тишине.

Пройдя по длинному низкому сводчатому входу, на метопе которого начертан византийский крест с буквами ΙΣ ΧΣ NΙ КА[82], в Монемвасию входят словно во двор монастыря. Нынешняя Монемвасия – небольшой поселок с населением всего в триста душ, расположенный в тени скалы, занимает площадь столь ограниченную, что напоминает в еще меньшем масштабе город Сплит в Далмации, замкнутый полностью в крепостном дворце Диоклетиана: это словно паразитическое растение на краю скалы. Немногочисленные дома прильнули друг к другу, а улицы настолько тесны, что них с трудом могут разминуться два человека.

В своем нынешнем состоянии Монемвасия совершенно не изменила души прошлого. Наоборот: ее незначительность и убогость только подчеркивают величие больших бесполезных крепостных стен, которые продолжают опоясывать призрак старинной Монемвасии, где, как гласит византийский хрисовул, было «и множество жителей, и обилие богатства, и благородство города, и упражнение в ремеслах, и обилие торговли», а сегодня есть только прах и пустота. Из-за своих немногочисленных бедных жителей, из которых почти все башмачники, и из-за своих домиков, которые не высовываются за пределы старых городских стен, город кажется принадлежащим не нашему времени, а византийской Монемвасией на ее последней стадии упадка.

В крепости, которая венчает скалу, смерть более жива, чем жизнь нынешней Монемвасии. Крепостные стены с зубцами, спускающиеся к морской бездне так стремительно, что испытываешь головокружение, вызывают в мыслях былые времена, когда Монемвасия три года оказывала сопротивление осаде крестоносцев, когда, как гласит «Морейская хроника», ее жители

Все там наверху пребывает в руинах, обвалившиеся стены утопают в травах и зарослях асфоделов, сторожевые башни стоят с выпотрошенным нутром, и только одна византийская церковь возносит вверх свой купол над этим выкошенным временем полем брани. Единственное, что сохранилось еще совершенно живым, – воинственное выражение крепости, ставшее еще более свирепым из-за неподвижности с печатью смерти: это выражение чувствуется здесь как некая невидимая субстанция. Оно господствует здесь своей исполинской тенью, волнующей, как и выражение Святой Горы, где борется за жизнь тысячелетняя душа Византии. Словно не прошли века, словно не свершилось падение, воинственная душа крепости Монемвасии продолжает жить на призрачной скале, забывшаяся навсегда в тщетном созерцании морских горизонтов …

Светает. Мое путешествие близится к концу. Вот уже месяц путешествуя по Пелопоннесу, я жил более в прошлом. Я видел античные развалины, франкские крепости, остатки турецкого владычества, и душа моя прониклась их умиротворенностью и меланхолией. Сегодня, когда корабль скользит по неподвижным серо-голубым волнам, я чувствую, как душа моя возвращается в настоящее и к жизни, словно расплывчатые лиловые острова архипелага, вынырнувшие из глубин непомнящего моря. Дует легкий счастливый ветерок. Большие дельфины следуют за нами. Можно подумать, что на море праздник: все бестрепетно, свежо, светло и беспредельно…

Я с восхищением смотрю на вечное чудо греческих вод, где каждый раз на рассвете повторяется восторг сотворения миров. Насколько лишенными всяких основ кажутся острова, всплывающие вдали на горизонте! Они существовали вчера? Будут существовать завтра? Что это значит? Эта заря – восхитительное мгновение настоящего. Нужно спешить жить этой зарей, радоваться, наслаждаясь ею полностью. Этому она учит…

Белые паруса неподвижно замерли на горизонте. Выходящее из вод солнце вздрагивает, словно непрестанно вращающееся большое розовое колесо, ударяет воды своими первыми лучами: паруса становятся золотыми. Вскоре растворяющимся золотом становится и море. И вдруг весь морской горизонт с островами и далекими горами слепит глаза, словно вспышка: наступил день. Божественный греческий день, которые заставляет чувствовать Жизнь как великую радость и великий даруемый тебе дар…