Дорога из Месолонги к Этолико – та самая дорога, по которой ездил Байрон, когда выезжал из города верхом на прогулку, а за ним скакали вооруженные телохранители. Там же он промок под дождем, что и стало причиной его смерти.

Места эти голые и болотистые. Соленые воды лимана, который в зимнюю пору захватывает еще большую часть материка, изнурили почву и лишили ее всякой растительности. Посевы прорастают только у болот, и среди печальной пустоши квакают лягушки. Единственная радость для глаз – это золотой в лучах солнца лиман, образующий продолговатый залив. На середине залива находится небольшой городок, словно уцелевший во время какого-то мифического потопа: его белые дома отражаются в водах залива. Это – Этолико.

Говорят, что Этолико – это маленькая Венеция. Такое сравнение неудачно, потому что характерных для Венеции каналов в Этолико нет. Мне Этолико напоминает остров «деи Пескатори», то есть Рыбаков, на озере Маджоре в Италии. Такая же живописная скученность домов, такое же отсутствие территории для дальнейшего расширения, такое же отражение крыш, балконов и окон в воде. Разве что воды лимана не обладают нежной голубизной итальянского озера: они мутные, с рыжеватыми оттенками, наличие которых один местный житель объяснил мне существованием вулкана под их поверхностью.

Островок Этолико соединяют с берегами неглубокого залива два моста. Если перебраться на противоположную сторону, пейзаж резко меняется: он становится буколическим. Масличные рощи серебрятся в лучах солнца, стада овец пасутся среди зелени, густые платаны растут по берегам небольших оврагов, белые и красные цветы, обильно заполнившие ветви фруктовых деревьев, придают праздничный тон окружающему спокойствию.

По этой дороге я добрался до берегов Ахелоя в том месте, откуда видно две деревни, обильные фруктовыми деревьями и молодыми резкими кипарисами – Ньохори и Катохи. Мне было любопытно увидеть эту реку, бога которой древние считали царем всех рек и которого представляли в виде гневного быка, указывая тем самым на порывистость и силу ее течения. Увидав ее, я был изумлен фантазией древних, потому что эта «величайшая» из рек, в которой, как говорили, находились истоки всех остальных, этот земной сын Урана-Неба и Геи-Земли, с которым боролся Геракл, был в действительности «честной», как сказали бы французы, рекой, то есть рекой, которая оправдывает свое название[72], но не производит особого впечатления, во всяком случае на того, кто видел такие реки, как Дунай, Рейн или Рону. Ахелой так медленно катит свои мутные воды, что вернее было бы сравнить его с медлительной коровой, чем с грозным гневным быком…

Глядя на эту безмятежную реку, было трудно представить себе сцену, разыгравшуюся здесь в январе 1823 года, когда туркам, снявшим вторую осаду Месолонги и оказавшимся при отступлении у Ахелоя, было так трудно переправиться, что они были вынуждены поставить три «конные вереницы», как их называет Спиридон Трикупис[73], то есть три ряда всадников поперек реки – одного рядом с другим, чтобы удержать такой плотиной силу течения, позволив тем самым пешим солдатам перебраться на другой берег.

«Однако напор течения был настолько силен», пишет историк, «что то и дело кони, всадники и пехотинцы были увлекаемы и тонули в его водовороте. Когда же после множества перипетий им удалось перебраться на противоположный берег, они не досчитались 2.500 человек, пропавших в мутных водах Ахелоя…».

Сидя под сенью деревьев на берегу, я следовал взглядом за течением Ахелоя, которое, пройдя еще несколько километров, вливалось в устье Патрасского залива у островка Оксия, где в 1571 году произошла знаменитая битва при Лепанто. Некоторое время я пытался воспроизвести в воображении ход этого великого сражения Креста и Полумесяца. Я вспомнил его описание в «Дон Кихоте» Сервантеса, трофеи и реликвии (в большинстве своем цепи освобожденных христиан), которые видел в Толедо, и, наконец, большую картину Тициана в музее Мадрида, на которой старый венецианский художник изобразил испанские, венецианские и генуэзские галеры в титанической схватке с турецкими на красном горизонте огня и разрушения. Однако пасущиеся на противоположном берегу Ахелоя овцы, коловшие небо неподвижные кипарисы, раскинувшееся всюду великое спокойствие и медленное течение реки с монотонным убаюкивающим плеском не позволили воображению сосредоточиться на картине морской битвы, так что в конце концов я стал наблюдать за соколом, который парил в сильном свете на неподвижных крыльях, и ни о чем больше не думал…

Перебравшись снова по двум мостам через Ахелой, я продолжил путь по полной выбоин и пыли автотрассе к знаменитому ущелью Клисуры…

Вид этого ущелья воистину величественный. Какое-то ужасное землетрясение, должно быть, доисторических времен разрезало скалистую гору пополам, словно сыр. Это узкое ущелье, через которое проходит автотрасса, вытянулось в длину почти на два километра. Справа и слева от дороги крутые края скал покрыты деревьями и растительностью со всеми оттенками зеленого цвета. Над этим узким лесом взвились ввысь в едином устремлении прямые нагие темно-рыжие скалы ущелья, продырявленные пещерами, странные и величественные. Из-за их тени, а также «сквозняка», образующегося в узком проходе ущелья, воздух здесь восхитительно свеж. Пение птиц, величественный полет орлов над вершинами скал и дикая поэзия пейзажа побудили меня остановиться на некоторое время на постоялом дворе у небольшой церквушки Богородицы Элеусы (Умиления) прямо в пещере, куда собирается на праздники множество народа со всей Этоло-Акарнании[74]. Однако мне нужно было перекусить, поскольку был уже полдень, а на постоялом дворе у Богородицы Элеусы, как и на постоялых дворах в Испании, не нашлось ничего.

«Если бы ты приехал после пасхи на гуляние, тут было всего вдоволь!», сказал «в свое оправдание» содержатель постоялого двора.

Поскольку же я проявил несообразительность, прибыв уже после праздника, то получил только «кофе» из ячменя.

Продолжая движение по автотрассе, я прибыл в местность по названию Сикьес (Смоковницы). Там у дороги было два ответвления: одно из них, проходя по мостам Алай-бея, вело на Агриний, который виднелся вдали: он прильнул к подножью крутой горы и был освещен солнцем. У развилки стоял еще один постоялый двор в тени больших деревьев, под которыми журчала текущая из фонтана вода. Я уселся там, наслаждаясь прекрасным видом. Обильная растительностью земля спускалась мягко до самого озера у Ангелокастро, тогда как справа от меня, за занавесом из свежей растительности лежало другое озеро – озеро Трихонида. Оба озера золотились на солнце, а вокруг простирался бескрайний покой. Водоплавающие птицы пролетали над водами, весна оставляла радостные розовые и белые пятна своего цветения на возделанных полях.

Я провел несколько блаженных часов среди безмятежности и доброты природы. Когда же я возвращался в Месолонги, солнце садилось над лиманом. Над совершенной неподвижностью беспредельной поверхности вод розовые, фиолетовые, оранжевые и золотые оттенки заката образовывали фантасмагорию неописуемой красоты. Дикие утки с лимана летели в восхитительном свете, идущие у водной пустыни одинокие рыбаки отбрасывали фантастические тени на зеркало вод. Редкие плетенные из камышей хижины, стоящие на сваях над водой, казались ковчегами, выдержавшими какой-то потоп. И среди этой столь впечатляющей неподвижности весь обращенный к лиману Месолонги казался затонувшим городом, который, мертвый и без малейшего колебания, просматривался через прозрачные воды, покрывшие его саваном…