Утром, когда мы снова отправились в путь, Эгейское море, вдали за обильными растительностью склонами золотилось, исполненное света, словно безмятежность мечты. Воздух, приходивший к нам, профильтрованный бескрайними каштановыми лесами и снегами на высоких вершинах, был настолько свежим и чистым, что уже дышать им было радостно. Дикие розы благоухали на клумбах, а яблони в цвету были словно белые взрывы среди буйной зелени платанов и каштановых деревьев. Певучие воды текли отовсюду, разливаясь до самых дорожек. Солнце пядь за пядью захватывало густые скопления листвы, среди которой бушевал темный плющ…

Подковы наших мулов стучат по мощенной булыжником дороге. Этот стук звучит как-то особенно радостно в утренней безмятежности, тем более что его сопровождают звон колокольчиков животных, шум листвы и говорливое течение вод. Селение еще спит этим пасхальным утром. Только одно или два окна открылись, словно сонные глаза, и удивленно глядят на нас…

Мы двинулись по круто спускающейся вниз дороге, которая ведет на побережье, где лодка должна перевезти нас в Хоревто – небольшую пристань Загоры. Под ногами у нас искрятся в весеннем свете все оттенки зелени. Узкая и, словно змея, изгибающаяся дорога спускается вниз почти ступенями. Мулы недоверчиво ставят свои копыта между скользкими камнями, так что приходится крепко держаться за седло обеими руками. А руки нужны для того, чтобы то и дело отводить от лица колючие ветки, образующие слева и справа высокую и густую изгородь. Но что же это значит?! За эти мелкие проявления враждебности нас щедро вознаграждают бесчисленные полевые цветы, соловьиное пение в листве, медовый аромат вереска, дикие цератонии, розовеющие среди моря зелени, таинственные шепоты вод в канавках на склоне и открывающийся у нас под ногами вид голубого, светлого, безбрежного Эгейского моря…

После полутора часа пути мы добрались до небольшого пляжа, который пересекают звонкие пенящиеся воды изливающегося в море потока.

Здесь ожидает лодка, которая доставит нас в Хоревто. Она совсем крошечная, как ореховая скорлупа, но море настолько спокойно (золотистая тусклость среди света!), что даже дамы из нашей компании входят в нее без колебания.

Теперь пара маленьких весел ритмически погружается в воду, а когда весла выходят наружу, с них каплет золотой свет. Зеленые тени отражаются в воде на всем протяжении покрытых зеленью склонов. Стаи диких уток то составляют, то снова разрывают геометрические треугольники на светлой пустынности вод. Из пещер среди скал поспешно вылетают, а затем снова возвращаются туда дикие голуби…

Лодочка оставляет позади один за другим пропитанные светом голые пепельно-рыжие мысы. Теперь перед нами белеет несколько выстроившихся на берегу домиков: это Хоревто. Мы мечтаем, что там нас ожидает пасхальное пиршество: красные крашеные яйца, замешанный на гороховой опаре хлеб, пасхальный барашек на вертеле.

Однако в Греции, отправляясь в путь, нельзя быть уверенным ни в чем. Хоревто, где мы намеревались подкрепиться, оказался пустым. Пустым, словно выкошенным смертью. Ни одной двери, ни одного окна не было открыто. Мы приложили ладони ко рту и закричали. Однако, как и Шатобриану, зовущему над развалинами Спарты: «Леонид!», так и нам не откликнулся никто: весь Хоревто отправился танцевать в Загору.

Без крова, без еды, без ездовых животных, которые отвезли бы нас в Загору, в полном одиночестве на берегу, с чемоданами у ног, мы походили на потерпевших кораблекрушение Робинзонов Крузо. Поначалу мы отнеслись к случившемуся с юмором. Кто-то предложил привязать к шесту комбинацию одной из дам наподобие флага, чтобы проплывающие мимо корабли заметили и забрали нас. Кто-то другой предложил собрать оставшиеся у нас сигареты, чтобы каждый курил в течение часа, как поступают со съестными припасами. Еще кто-то предложил отправить одного из нас на охоту, чтобы принести еду для завтрака… Однако шутить постоянно над ситуацией, в которой мы оказались, было просто невозможно. Через час мы погрузились в молчание с угрюмыми физиономиями. Одни улеглись на песке, другие уселись на чемоданах. Мы грустно смотрели на море и, как гласит стих Самена[34]:

Никто не думает эгоистически про дом свой…

В конце концов мы увидели, что к нам приближается какой-то человеческий силуэт.

«Пятница!», воскликнул кто-то, имея в виду историю Робинзона.

Пятница оказался женщиной – женой таможенника Хоревто, которая увидала оказавшуюся в отчаянном положении группу на берегу и пришла, чтобы пригласить нас к себе домой. Она и ее муж, бывшие здесь чужаками, да еще с больным маленьким ребенком, не отправились на праздник в Загору. В их гостеприимном доме мы нашли воду, черный хлеб, пасхальные яйца и что-то очень важное – телефон, по которому смогли позвонить в Загору, чтобы за нами прислали животных. ..

В Загоре мы пробыли день. В этом селении, самом живописном на Пелионе, была гостиница «Филоксения» («Гостеприимство»), владельцем которой был отставной офицер: прежняя профессия наложила на него свой отпечаток. Он держал гостиницу голой и аккуратной, как казарму, муштровал служащих, как новобранцев, на почетном месте в салоне повесил свою пилотку, шпагу и медали, запрещал «строго плевать на пол в коридорах» и «бросать бумаги в (известного вида) раковину», а предоставленная нам еда была настолько непропорционально роскошна и обильна по сравнению с ценой пансиона, что можно было сказать, что этот офицер долго жил на территории, доставшейся после победы, где приобрел привычку к изобилию.

В Загоре взор мой порадовали первые расцветшие крупные розы Пелиона, которыми через месяц благоухают все деревни. Все это селение – сплошной музыкальный отзвук воды. Вода течет отовсюду, вызывая столь бурный рост зелени, что даже стены домов покрываются плющом и мхами. Яблони в цвету образуют здесь на каждом шагу огромные белые букеты. Высоченные тополя шумят в воздухе, их листья – серебряные искры среди света. Ручьи на живописных улочках селения полны цветущих лилий, папоротника и зелени. И всю эту буйную растительность обрамляют снега на вершинах гор и безбрежное Эгейское море…

Еще одну из красот Заторы составляют ее церкви. Прогуливаясь безо всякой определенной цели, мы обнаружили две-три восхитительные церкви. Они были наполовину скрыты огромными пышными кипарисами и погружены в глубокую монастырскую умиротворенность. По фасаду их проходила крытая галерея, поддерживаемая колоннами, напоминающая клуатр[35] католических монастырей, а их алтари украшали старинные иконостасы с великолепной резьбой.

В Загоре мы обнаружили еще кое-что – «мисс Пелиона»! У нее были длинные русые волосы рейнской русалки, гибкое тело косули и напомаженные вишневые губы. В ожидании начала танцев она прохаживалась по сельской площади с жеманством парижской модели, жевала мастику и время от времени нюхала розу. Кто-то из нашей компании шутки ради подошел ней и сказал, что я – французский журналист и прошу разрешения сфотографировать ее для французского журнала. Бедная девушка засияла вся от радости и гордости.

«Улыбнись, Элевферия, чтобы были видны зубы!», посоветовала ей толстая женщина, когда я помогал ей принять романтическую позу.

А когда девушка писала мне свой адрес, чтобы я прислал ей «журнал» с фотографией, женщина дала еще одно наставление:

«Не забудь написать под «Затора» также «нижеподписавшаяся»»!..

Мы покинули Затору с чувством некоторой грусти: теперь нам предстояло возвращение в Афины. Разделенная на кварталы Загора в последний раз предстала перед нашими взорами – полные цветов дворы, пьяняще благоуханные сирени, поигрывающие на свету тополя, узкие глубокие ущелья с водопадами, идеально чистые домики со свинцовыми крышами, фестоны из плюща, гирлянды вьюнка, белые букеты яблонь, огромные платаны – весеннее чудо.

При выезде из селения мы увидели небольшой источник, испивший воды из которого «женится на девушке из Загоры и остается в этом краю», как сообщил нам погонщик. Нам захотелось испить этой волшебной воды, если не для того, чтобы жениться на девушке из Загоры, то для того, чтобы остаться в этом рае…

Теперь дорога непрестанно идет вверх. Мы проезжаем по старинному турецкому мосту с полускрытой плющом дерзкой аркой, переброшенной через дикое ущелье, по которому шумно катит свои воды среди огромных глыб пенный водопад. Двигаясь дальше, мы оставляем под ногами каштановые леса и гармоничные изгибы нескончаемых склонов и вступаем в царство буков. Теперь мы то и дело мы встречаем скопления снега, разбросанные то тут, то там, словно простертые для просушки простыни. Здесь, как говорят погонщики, зимой снег достигает в высоту трех метров, прерывая сообщение с Волосом. Почта приходит и уходит с крестьянами: они следуют за телеграфным проводом, одев на ноги «круги» – широкие круглые «пластины» из веток и веревок, которые не дают увязнуть в снегу.

Тяжелые зимы в этих высоких местах на Пелионе оставили след на множестве изломанных деревьев. По краям дороги гниют листья, которые остались здесь от кто знает скольких осеней.

Постоянно поднимаясь, мы достигаем седловины. Здесь нет уже никакой растительности. Гора лысая, ржавого цвета, в ее складках блестит снег. Однако вид отсюда открывается волшебный: с одной стороны мы видим совсем вдали золотое Эгейское море, с другой – меандры погруженного в голубую дымку Пагасейского залива. Воздух здесь холодный, почти ледяной. Мы сделали небольшую остановку на постоялом дворе – «хани Зиси», который, высится, словно балкон, над Пагасейским заливом, и блуждаем взглядом, спускаясь вниз до его вод, по его берегу и окружающим залив холмам с таким же восхищением, с таким же восторгом, с каким первобытные люди, впервые поднявшиеся на высокую гору, открывали внизу у себя под ногами миры из холмов, долин, лесов и вод, погруженные еще в голубую дымку земного рассвета…

Это было наше последнее видение пелионского рая. Чуть дальше за «хани Зиси» ожидал автомобиль, который доставил нас в Волос…