Экономика страны не должна быть храмом менял и нищих.

«Америка, – как отмечает Гринспен, – во многих смыслах относилась к числу самых благоприятных мест на Земле. Природа щедро одарила ее ресурсами…»⁷⁶⁶. И эти уникально-благоприятные политэкономические условия, на протяжении почти всего XIX столетия, обеспечивали Североамериканским Штатам устойчивое и опережающее развитие. «Свободная земля, – указывал на одно из этих ключевых условий С. Булгаков, – палладиум американских рабочих, вернее, обеспечивающий их интересы, нежели всякие рабочие организации»⁷⁶⁷. Однако к концу века прежние ресурсы свободной земли подошли к концу: Западный «фронтир создававший ощущение бесконечных возможностей», теперь был изрезан и распределен на участки, в 1893 г., «фронтир зарылся окончательно»⁷⁶⁸.

Динамику развития Америки задавали постулаты протестантизма, выродившиеся к концу XIX в. в радикализованный прагматизм. Его особенности характеризовали идеи Г. Спенсера, последователя Ч. Дарвина, введшего «в обиход выражение «выживание наиболее приспособленных», отражавшее философию конкуренции, которая, по словам Гринспена, – стала преобладающей установкой американцев того времени…»⁷⁶⁹. Спенсер считался одним из самых почитаемых мыслителей «величайший ум, выдающаяся фигура в истории человечества», как отзывался о нем Р. Хофстейтер⁷⁷⁰.

Епископ англиканской церкви США У. Лоуренс утверждал, что между «богатством человека и милостью Господа» существует элементарное равенство»; Джон Рокфеллер в свою очередь провозглашал, что «выживание сильнейших» – это «проявление законов природы, наравне с законом божьим»⁷⁷¹. На защите этих законов стоял Верховный суд, блокировавший все попытки: введения прогрессивного налогообложения; запрета детского труда, ограничения монополий, и который фактически сделал незаконным проведение любых стачек и забастовок⁷⁷².

Происходившая вместе с этим «промышленная революция принесла с собой очень радикальные изменения в общественных отношениях людей…, началась новая эпоха – отмечал М. Хилквит, – эпоха мультимиллионеров и денежных королей, небывалой роскоши и великолепия, но также эпоха крайней нищеты и страшных бедствий»⁷⁷³. «Огромные корпорации способствовали такой концентрации богатства, – подтверждает Гринспен, – что подверглась сама вера американцев в равенство возможностей», особенно на фоне того, что «сыновья «баронов-разбойников вели себя как феодальные властители» – ««природная знать» была целиком поглощена лихорадочным состязанием в бахвальстве и потреблении»⁷⁷⁴.

Стремительный экономический рост приводил не к всеобщему процветанию, а лишь к все большей концентрации капитала: если в 1893 г. 71 % национального богатства принадлежал 9 % американцев, то 10 лет спустя уже – 87 % и лишь – 1 %. К этому времени сохранявшийся было патернализм (некоторые владельцы фабрик строили школы, больницы для своих работников и т. п.) успел прочно умереть и смениться полным безразличием. Потогонная система – 60–70, а порой и 80 часовая рабочая неделя, с интенсивностью труда в 2–3 раза выше европейской⁷⁷⁵; детский труд; полное отсутствие какого-либо социального законодательства, пенсий, страховок, отпусков, техники безопасности. Пытающихся протестовать заносили в черные списки, а профсоюзы преследовались, как организации участвующие в антиправительственном заговоре.

Переломным стал экономический кризис 1890-х годов, который до крайности обострил отношения между трудом и капиталом. «Многие события в промышленной и политической жизни страны в последнее десятилетие прошлого столетия, – отмечал этот факт один из лидеров левого движения в Америке М. Хилквит, – способствовали распространению социалистических настроений в этой стране. Никогда еще тенденция к концентрации промышленности не была столь заметна… Эти громадные комбинации капитала привели к объединению огромных армий труда… Классовые границы были проведены более четко, и классовая борьба стала более ожесточенной и приобрела более широкие масштабы»⁷⁷⁶.

«Организация общества, как и развитие личности, должна быть гармоничной, – приходил в 1893 г. к выводу популярный американский протестантский священник Дж. Стронг (в 1885 г. его книга «Our Country» стала бестселлером, за несколько лет было продано 170 тыс. ее экземпляров⁷⁷⁷), – В физическом, интеллектуальном и духовном развитии общества должен сохраняться определенный паритет роста или равновесие. Порядок развития подобен порядку развития личности; как сказал апостол Павел, сначала то, что естественно, а затем то, что духовно. Прогресс материальной цивилизации в течение этого столетия был вне всякого сравнения»⁷⁷⁸.

Но вместе с тем, отмечал Стронг, «условия производства в значительной степени перестали быть демократическими, и можно с полным основанием задать вопрос: может ли наше правительство оставаться демократическим, а промышленность – аристократической или монархической, то есть управляемой корпорацией или промышленным королем?.. «Великая американская республика, кажется, вступает в новую эру, в которой она должна встретить и решить новую проблему – примирение демократии с современными условиями производства»»⁷⁷⁹.

«Если экономическая революция последних двадцати пяти лет и сделала что-то определенным, так это то, – указывал президент Университета Брауна Эндрюс, – что общество больше не может жить по старой либертарианской, конкурентной системе «делай, что хочешь», к которой, кажется, пристрастилось так много здравомыслящих людей. Население великих наций становится слишком сгущенным для этого»⁷⁸⁰.

«Слово «Социализм» становится все менее противным…, – замечал Стронг, – Наступила эпоха полной реакции против теории и практики laissez-faire»⁷⁸¹. В конце XIX в. стало очевидно, подтверждает Гринспен, что настало время, для перехода от эпохи laisser faire, к эпохе массового процветания⁷⁸². Но для этого «нам, – приходил в 1893 г. к выводу Дж. Стронг, – нужна новая Реформация, совмещенная с Ренессансом»⁷⁸³.

В подтверждение своих слов, Дж. Стронг приводил многочисленные выводы видных представителей церкви, указывавших на приближение новой эпохи: Вестминстерское обозрение говорит: «Каждый студент и каждый государственный деятель чувствует, что какое-то движение, огромное и важное, хотя и неопределенное, проходит, как огромная волна, над цивилизованным миром»⁷⁸⁴; «Везде старый порядок меняется и уступает место новому, – подтверждал У. Stead, – Человечество находится сейчас в одном из решающих периодов своей истории, когда фонтаны великой бездны разбиты, и поток перемен затопляет все старые устоявшиеся институты и условности, среди которых жили и умирали предшествующие поколения»⁷⁸⁵; «Со всех сторон властные голоса тревожат покой, который наша лень хотела бы сохранить нетронутым, – сообщал профессор Кембриджа епископ Уэсткотт, – Мы больше не можем жить отдельно в безопасной изоляции. Главные интересы людей вновь проходят через великую перемену. Они наверняка переходят от личности к обществу»⁷⁸⁶. «И такие цитаты, – отмечал Стронг, – можно умножать бесконечно»⁷⁸⁷.

«Мы должны решать огромные проблемы, возникающие из отношений между трудом и капиталом, – приходил к выводу в 1899 г. губернатор Нью-Йорка Т. Рузвельт, – В предстоящие пятьдесят лет нам придется уделять этому вопросу гораздо больше внимания, чем экспансии»⁷⁸⁸. Став в 1901 г. президентом Т. Рузвельт выдвинул законы о запрете детского труда, социальном страховании, государственном регулировании железных дорог, налогах на наследство и прибыль, и т. д. Одновременно Т. Рузвельт заставил заработать, принятый еще в 1890 г., антитрестовый акт Шермана. В результате Standard Oil была расчленена на 8 самостоятельных нефтяных компаний, а спустя два десятка лет в отрасли их было уже более 1000. Такая же судьба постигла 7 из 8 крупнейших корпораций⁷⁸⁹.

Однако, из-за активного сопротивления крупного капитала Т. Рузвельт не смог даже приблизиться к практической реализации своей политики получившей название «Прогрессизма». И в 1910 г. уже экс-президент Т. Рузвельт провозгласил программу «Нового национализма», суть которой заключалась в том, что над экономикой необходимо установить контроль в интересах большинства населения. Частная собственность вступает в противоречие с общим благом и ее, указывал Т. Рузвельт, следует ограничить: «Конкуренция показала пределы своей полезности, и сегодня мы должны думать о кооперации». Кооперация если и не разрешит проблему противоречия между трудом и капиталом, то поставит пределы высокомерному всевластию денег, откроет дорогу прогрессивному реформированию⁷⁹⁰.

В одном из своих многочисленных выступлений Т. Рузвельт конкретизировал свои предложения: «Промышленные корпорации являются результатом действия экономического закона, который не может быть отменен политическим законодательством. Попытка запретить создание корпораций, по существу, провалилась. Выход заключается не в запрещении таких объединений, а в установлении полного контроля над ними в интересах общественном блага…

Действительно крупное состояние, огромное богатство приобретает качества, отличающие его по сути и по размерам от того, чем обладает человек с относительно меньшими средствами. Поэтому я верю в прогрессивный подоходный налог на крупные состояния и в другой налог, который гораздо легче собирать и который является гораздо более эффективным – в прогрессивный налог на наследство, распространяющийся на крупные состояния…»⁷⁹¹.

«Идея Теодора Рузвельта в первую очередь конструктивна», приходил к выводу в 1913 г. потомок двух президентов США Б. Адамс: «Капиталистическое господство в обществе, доминировавшее на протяжении более чем двух поколений, рухнуло, и люди капиталистического типа, по-видимому, имеют перед собой альтернативу: приспособиться к новой среде или быть устраненными, как всегда устранялись все устаревшие типы»⁷⁹².

На очередных выборах Т. Рузвельт возглавил Национальную прогрессивную партию, расколовшую республиканцев, обеспечив тем самым победу демократу В. Вильсону, который назвал свою программу «Новой свободой»: «Я утверждаю это без оговорок, и каждый прогрессивно мыслящий человек фактически обязан разделить эту позицию – частные монополии нетерпимы…»⁷⁹³.

Однако идеи Вильсона, так же как и Т. Рузвельта, оставались не более чем «благими пожеланиями»… К 1914 г. расходы федерального правительства США составляли менее 2 % ВНП. Максимальная ставка подоходного налога для физических лиц была менее 7 %, при этом 99 % населения вообще не платила его[41].

В то же время необходимость перемен начала ощущаться и прогрессивной частью крупного бизнеса. Ее наглядным представителем стал Г. Форд, который в январе 1914 г. объявил, что платит рабочим на своем заводе 5 долларов в день, что почти в три раза превышало заработок среднего заводского рабочего! Узнав об этом одни стали называть Форда социалистом, другие сумасшедшим. The Wall Street Journal назвала его поведение «экономическим преступлением»⁷⁹⁴. А Форд пошел дальше и установил на своих заводах 8-ми часовой рабочий день, а в 1919 г. даже увольнял женщин, мужья которых имели работу⁷⁹⁵.

Первая мировая война, пролившая над Соединенными Штатами «золотой дождь», на время ослабила социальную напряженность, однако первый же послевоенный спад повлек за собой скачкообразный рост стачечного движения. В 1919 г. в США бастовало более 4 млн. человек, что было больше, чем когда-либо ранее в истории страны. Америка 1918 года, замечает Гринспен, «значительно полевела»⁷⁹⁶. Свою роль в этом, по мнению Вильсона, сыграл «русский пример»⁷⁹⁷. «Крупные потрясения в мире, заявлял он в декабре 1919 г. в своем послании Конгрессу, – заставляют нас добиваться скорейшего устойчивого урегулирования отношений между трудом и капиталом… Для этого надо признать фундаментальные права, за которые давно уже борются рабочие»⁷⁹⁸.

Русскую революцию Вильсон назвал «выдающимся событием века». В апреле 1923 г. в статье «Уход от революции», он пояснял, что «ее породила капиталистическая система, а не революционные заблуждения. При царизме в России отсутствовало право на свободу. Большевики нанесли удар капитализму. С тем чтобы избежать судьбы большевистской России, необходимо соблюдать принципы справедливости… Время требует отказаться от эгоизма, присущего капитализму»⁷⁹⁹.

Однако все попытки социальной модернизации столкнулись с упорным сопротивлением крупного капитала, различных религиозных и националистических организаций. Вместе с тем послевоенный кризис обострил ситуацию до предела, всего за один 1921 г. безработица выросла более чем в два раза. От радикальных потрясений Америку тогда спас только новый взрывной подъем экономики, начавшийся в 1922 г.

В это время к власти, с лозунгами «реконструкция, реадаптация, реставрация», что можно было перевести как «либерализация, демобилизация, изоляция» пришел У. Гардинг. Первый послевоенный президент возвращал страну к ее исходной, довоенной экономической модели. Он снизил ставки прогрессивных налогов, повысил таможенные пошлины, ввел ограничение иммиграции, а так же отменил большинство регулирующих норм введенных Вильсоном.

Следующий президент К. Кулидж продолжил начинания своего предшественника. Его позицию отражало послание к Конгрессу в декабре 1926 г.: «Сущность нашей системы правления состоит в том, что она базируется на принципах свободы и независимости индивидуума. В своих действиях каждый из них зависит только от самого себя. Поэтому они не должны быть лишены плодов своей предприимчивости. То, что накоплено их личными усилиями, не должно стать источником государственной расточительности»⁸⁰⁰.

Республиканцы, в ряды которых входили представители крупного капитала, такие например, как министр финансов Э. Меллон, один из богатейших людей Америки, пропагандировали откровенный «социал-дарвинизм» с его принципами «борьбы за существование» и «выживание наиболее приспособленных». В соответствии с этими принципами проводился курс на максимальное сокращение налогов и снижение государственных расходов⁸⁰¹.

Президент блокировал все социальные законы, время от времени вносимые Конгрессом, даже закон о пособиях для ветеранов Первой мировой войны. Однако это не вызывало особых протестов, бурный экономический рост покрывал все антисоциальные меры правительства, число бастующих к 1929 г. сократилось до 289 тыс. человек. Наоборот меры правительства получали широкую общественную поддержку.

Одновременно происходило восстановление прежней довоенной олигархической модели: «Не осталось и следов былой маскировки. Правительство и большой бизнес, – отмечал в те годы Г. Фолкнер, – стали идентичными понятиями»⁸⁰². По словам экономистов А. Берле и Г. Минс (середина 1920-х гг.), 2000 человек полностью контролировали американскую экономику, и, как хотели, манипулировали ценами и производством в стране⁸⁰³.

В марте 1929 г. президентом США стал Г. Гувер, являвшийся в 1920-е гг. влиятельным министром торговли. Именно на его правление пришелся первый удар Великой Депрессии. Реакция Гувера на кризис, так же как и канцлера Германии Брюнинга, и премьер-министра Англии Макдональда, определялась его приверженностью консервативно-либеральным идеям, которые требовали, что бы во время кризиса правительство экономило на бюджетных расходах, поддерживало низкую заработную плату, и низкие цены. Пройдя сквозь такое «чистилище» экономика просто должна была начать рост. И президент требовал дальнейшего урезания госрасходов: «Жесткая экономия – это реальный путь к облегчению положения домовладельцев, фермеров, рабочих и всех слоев общества, – убеждал он конгресс, – Наш прямой долг – навести порядок в нашем государстве»⁸⁰⁴.

В ответ на требования увеличить финансирование социальных программ помощи безработным, президент заявлял: «Процветание не может быть восстановлено налетами на государственную казну»⁸⁰⁵. Вместо государственного вмешательства в экономику Гувер предложил программу «добровольной кооперации экономических групп». В ноябре 1929 г., он убеждал представителей корпоративного бизнеса не прибегать к узкокорыстным мерам, не свертывать производство, не увольнять рабочих и сохранять прежний уровень заработной платы. С другой стороны Гувер добился от руководства Американской федерации труда официального отказа от стачек на период кризиса во имя достижения «национального единства».

Основной принцип своей антикризисной программы Гувер озвучил в сентябре 1930 г., в своем послании Конгрессу: «Экономическая депрессия не может быть ликвидирована действиями законодательных органов или распоряжениями административных учреждений. Экономические раны залечиваются действиями клеток экономического организма – самими производителями и потребителями. Для восстановления экономики необходимы их кооперативные усилия»⁸⁰⁶. «Единственной функцией правительства, – утверждал Гувер, – является сейчас создание условий, которые благоприятствовали бы развитию частного предпринимательства»⁸⁰⁷.

Как ни странно, но наибольший шквал критики на антикризисные меры Гувера, обрушился справа. Политика Гувера, утверждали правые, не имела ничего общего с либерализмом. Они указывали, что даже Ф. Рузвельт в своей предвыборной кампании обвинял президента в «бездумном и экстравагантном» расходовании средств, в стремлении «как можно скорее сконцентрировать контроль в Вашингтоне» и руководстве «самой нерачительной администрацией мирного времени в истории». Кандидат в вице-президенты Д. Гарнер вообще заявил, что Гувер «ведет страну на путь социализма»⁸⁰⁸.

Гувер действительно резко увеличил бюджетные расходы на субсидии и программы вспомоществования. Только за один бюджетный 1931/1932-й год доля федерального правительства в ВНП повысилась с 16,4 до 21,5 %⁸⁰⁹. Всего, на меры по преодолению кризиса, администрацией Гувера было истрачено более 3 млрд долларов.

Критики программы «добровольной кооперации экономических групп» указывали, что ее реализация привела существенному повышению оплаты труда, поскольку снижение зарплат, составившее всего 15 % в 1929–1933 гг. было перекрыто падением потребительских цен почти на 25 % (т. е. реальная зарплата выросла). Именно «политика «высоких зарплат», проводившаяся администрацией Гувера и профсоюзами…, – утверждал экономист Р. Эбелинг, – привела к удорожанию рабочей силы и новому витку безработицы»⁸¹⁰.

Еще больший взрыв критики вызвало подписание Гувером в 1932 г. (с подачи Конгресса) Revenue Act, увеличившего среднюю ставку подоходного налога вдвое (крупнейшее в истории повышение налога в мирное время). Максимальная ставка налога повысилась еще больше с 24 до 63 %. Были снижены налоговые вычеты, отменены налоговые льготы по трудовому доходу, повышены корпоративные налоги и налоги на недвижимость, введены новые налоги на подарки, бензин и автомобили, резко повышены почтовые тарифы.

Антикризисные меры Гувера действительно носили двойственный характер: с одной стороны, он пытался осуществить мобилизацию экономики, а с другой – одновременно утверждал, что именно «то правительство лучше, которое правит меньше»⁸¹¹.

Из предпринятых Гувером антикризисных мер, очевидно, наибольшей критике подвергся принятый в 1930 г. тариф Смута-Хоули, резко повысивший таможенные пошлины. По мнению критиков, этот тариф ударил, прежде всего, по самой американской экономике. Например, на фабриках по производству дешевой одежды из импортной регенерированной шерсти работало 60 000 человек – большая их часть осталась без работы после повышения пошлины на нее на 140 %⁸¹².

Важнейшей особенностью тарифа Смута-Хоули было то, что пошлины рассчитывались в конкретной денежной сумме, а не в проценте от цены. Когда в ходе Великой депрессии цены упали вдвое, фактическая ставка удвоилась, тем самым усилив протекционистский характер закона⁸¹³. На деле, прямые последствия введение этого тарифа были не столь трагичны для США, импорт которых составлял тогда лишь 6 % ВВП. Зато косвенные последствия этого тарифа в мгновение ока уничтожили всю мировую торговлю…

Однако, несмотря на все предпринимаемые Гувером меры, экономика продолжала падать, а социальная пропасть увеличиваться. «Вызывающие беспокойство экономические явления не только превосходят все прежние эпизоды подобного рода, – приходила к выводу Нью-Йорк Таймс, – но и угрожают гибелью капиталистической системе»⁸¹⁴. Слова «красный» и «левый» завоевывали все большую популярность даже среди губернаторов и сенаторов. Член команды губернатора Нью-Йорка В. Тагвелл заявлял: «Россия скорее осуществит цель – необходимое для всех, а не роскошь для немногих, чем наша собственная конкурентная система»⁸¹⁵.

«Росло глухое отчаяние, – описывает те времена А. Уткин, – Тысячи людей, не видя просвета, занимали общественные здания. Стал популярен «Интернационал». Мэр Чикаго Чермак требовал в легислатуре штата: «Присылайте войска до закрытия пунктов помощи бедным». Пацифист Генри Форд впервые в жизни начал носить с собой пистолет. Мэр Нью-Йорка Джон О'Брайен пообещал: «Вы избрали мэра, у которого крутой подбородок и есть желание драться. Я защищу огромный город от Красной Армии». Представители профсоюзов на сенатских слушаниях пытались объяснить, что «огромное большинство этих людей ничего не знает о коммунизме. Они хотят хлеба». Богатые люди во многих городах организовывались, чтобы захватить, прежде всего, железные дороги и телефонные линии. Создавались запасы продовольствия. В загородных домах устанавливали пулеметы»⁸¹⁶.

Близкий к президенту Н. Дэвис признавался, что никогда в своей жизни «не слышал такого открытого цинизма в отношении демократии и американской системы правления»… Левые идеи набирали силу и популярность, особенно среди интеллигенции. Даже социализм казался им паллиативом. Как говорил по этому поводу Дж. Пассос, «если уж пить, то что-нибудь крепче пива». С ним в симпатиях к коммунизму были солидарны лучшие писатели Америки – Ш. Андерсон, Э. Колдуэлл, Л. Стеффенс, Э. Синклер, М. Коули, Г. Хикс, К. Фейдмен. Э. Уилсон считал коммунистическую Россию «моральной вершиной мира, где свет никогда не иссякает». Стандартным стало сравнение американского хаоса с русским порядком. У. Роджерс: «Эти подлецы в России осуществили несколько хороших идей… Представьте себе, каждый в стране имеет работу». Система, основанная на выколачивании прибыли, мертва. Журнал «Новый курс»: «Почему русским предоставлена вся интересная работа по переустройству мира?»⁸¹⁷. Л. Стефенс в 1929 г. вернувшись из России, восклицал: «Я видел будущее! И оно работает!»⁸¹⁸

Летом 1932 г. губернатор штата Миссисипи Т. Билбо признавался: «Я сам стал розовым». А губернатор Миннесоты Ф. Олсон говорил эмиссару правительства: «Скажите им там, в столице, что Олсон больше не берет в национальную гвардию никого, кто не красный! Миннесота – левый штат». Мультимиллионер Джозеф Кеннеди (отец Джона Кеннеди) вспоминал, что в те дни он был «готов расстаться с половиной состояния, чтобы в условиях закона и порядка удержать вторую половину»⁸¹⁹.

Одновременно, на другом фланге, активизировалась деятельность правых организаций. В сентябре 1931 г. руководство Американского легиона пришло к выводу, что экономический кризис «не может быть быстро и эффективно решен существующими политическими методами». В Атланте была создана Американская фашистская ассоциация и Орден черных рубашек. Наряду с черными были созданы объединения серебряных, белых рубашек, рубашек-хаки, организации американских националистов, американских партизан. Армейские офицеры создали свой союз, готовый действовать, «если новый президент окажется неэффективным»⁸²⁰. Консервативный публицист В. Джордан так характеризовал настроения участников ежегодной конференции торговой палаты в 1931 г.: «В считанные месяцы экономический диктатор, подобный Муссолини, может побудить их маршировать в красных, белых, синих рубашках…»⁸²¹.

Президент Колумбийского университета Н. Батлер, нобелевский лауреат, говорил студентам, что тоталитарные режимы формируют людей «большего интеллекта, более сильного характера и значительно большего мужества, чем страны с избирательными системами»⁸²². Губернатор Канзаса Лэндон пришел к выводу, что «железная рука национального диктатора предпочтительнее общественного паралича»⁸²³. Сенатор от штата Пенсильвания Д. Рид публично заявлял: «Я редко завидую системе правления в других странах, но я говорю: если нашей стране когда-либо был нужен Муссолини, то именно теперь пробил час»⁸²⁴. А председатель комиссии сената по иностранным делам К. Питтмэн называл Гитлера «человеком мужества и усердия», «крестоносцем… в борьбе против большевизма»⁸²⁵.