Крах фондового рынка в октябре 1929 г. является одной из тех драматических вех, таких как убийство Юлия Цезаря, высадка на берег Колумба или битва при Ватерлоо, которыми историки отмечают поворотные пункты истории человечества.

В «Черный четверг» – 24 октября 1929 г. на нью-йоркской фондовой бирже было продано 12,8 млн. акций – в 1,5 раза больше, чем когда-либо ранее. 29 октября, был достигнут новый пик – 16,4 млн. акций. За несколько часов Уолл-Стрит потерял около 10 млрд долларов. Началась паника. Всего лишь за несколько недель акции, котировавшиеся на Нью-йоркской фондовой бирже, потеряли более трети своей стоимости – 32 млрд долл. Но это было только началом.

Падение курса акций продолжалось безостановочно почти три с половиной года. Стоимость акций «Юнайтед стил» упала в 17 раз, «Дженерал моторос» – почти в 80 раз, «Радиокорпорэйшн» – в 33 раза, «Крайслер» – в 27 раз. Общая цена акций снизилась в 4,5 раза. Падение фондового рынка вызвало цепную реакцию обрушения всей американской экономики. Потерпели крах 130 тысяч бизнесменов, корпоративные доходы упали на 60 %. Валовый национальный продукт страны рухнул с 103 млрд долларов до 58 млрд. Безработица выросла с 3 % – в 1929 г. до 25 % – в 1933 г. Остались без крова 2,5 млн. человек. Доход на душу населения снизился на 45 % – с 847 до 465 долларов.

Обвал американской экономики повлек за собой в пропасть Великой Депрессии весь мир (Гр. 7). Мировое промышленное производство к 1933 г., по сравнению с 1929 г., упало на 30 %.

Гр. 7. Индексы промышленного производства, 1913 г.=100 %⁴⁹⁷

««По большому счету главной причиной Великой депрессии, – приходил к выводу президент Гувер, – стала война 1914–1918 гг.». Гувер имел в виду прежде всего то, – поясняет Гринспен, – что условия Версальского договора только усугубили и без того ужасающий экономический урон нанесенный Первой мировой войной: страны Антанты, обремененные огромными долгами, обложили Германию неподъёмными репарациями»⁴⁹⁸.

Свой вклад в усугубление ситуации внесли Соединенные Штаты, которые, с одной стороны, возвели высокие протекционистские барьеры, а с другой – одновременно требовали безусловного взыскания военных долгов. «Если страны-должники не могут вывозить своих товаров и услуг, – пояснял в своем предвыборном выступлении 1932 года Ф. Рузвельт, – они должны пытаться платить золотом. Мы начали подобную политику истощения золотых резервов главнейших торговых стран…»⁴⁹⁹.

О последствиях, предупреждал еще в марте 1917 г. американский посол в Лондоне У. Пэйдж: «существует острая опасность того», что в случае если «мир будет разделен на два полушария, одно из которых, наше собственное, будет обладать золотом и сырьевыми товарами; другое – Великобритания и Европа, будут нуждаться в этих товарах, но они не будут иметь денег, чтобы заплатить за них», то это приведет к тому, что «трансатлантическая торговля практически прекратится. Результатом такой остановки станет паника в Соединенных Штатах…, что приведет к краху мировой торговли и всей финансовой структуры Европы»⁵⁰⁰.

Угроза перепроизводства возникла уже с началом послевоенного кризиса 1921 г.: Америке необходимо было срочно, чем-то компенсировать резкое послевоенное сжатие спроса. Задача была решена при помощи массовых потребительских кредитов и рассрочек платежей (фирменных кредитов) стимулировавших рост частного спроса. Инструмент в национальных масштабах был опробован во время той же Первой мировой, когда Америка прокредитовала своих европейских «союзников» почти на 11 млрд долл.

Федеральная резервная система США (ФРС) стимулировала спрос снижением процентной ставки[20]. Лишь однажды управляющий Федеральной резервной системой США Б. Стронг отклонился от данного правила – в 1924 г. он поднял процентные ставки в период правления первого лейбористского правительства в Англии, что развернуло денежные потоки и способствовало его падению.

Повышение процентных ставок привело к немедленному резкому снижению производства в США. После этого руководство ФРС уже не экспериментировало, и последовательно накачивало экономику деньгами. В этом ФРС активно помогала банковская система. Даже такой прожженный «коммерсант до мозга костей», как владелец «Шелл» Г. Детеринг, в начале 1920-х, был потрясен инвестиционными действиями американских банкиров: «Изо всех хватких субъектов, которых я когда-либо встречал, – отмечал британец, – американские банкиры вне конкуренции»⁵⁰¹. Промышленность не заставила себя ждать, ответив скачком роста промышленного производства ~ на 10 % в 1925 г.

Однако в тот же год появились и первые тревожные симптомы. Они выразились в том, что основная часть денег пошла не в реальный сектор, а на фондовый рынок. Стоимость акций на Нью-Йоркской фондовой бирже, за год выросла почти в 1,5 раза – с 27 млрд до 40 млрд долл. Опасаясь перегрева рынка, руководство ФРС в 1926 г. замедлило рост денежной массы, что тотчас же привело к замедлению темпов роста промышленности, до почти 3 % в год. Тем не менее, этот шаг погасил волну спекуляции на фондовом рынке. Часть избыточных капиталов была утилизирована в Германии, где после введения плана Даурса, для погашения репараций, правительство резко подняло стоимость денег. «Поток капитала из-за границы, особенно из Соединенных Штатов, хлынул в Германию, привлеченный высокими процентными ставками»⁵⁰².

Но Америка уже не могла выскочить из монетаристской петли, отмечал в сентябре 1926 г., в лекции, прочитанной в Венском университете, швейцарский банкир Ф. Сомари: для Америки единственный выход состоит в постоянном расширении краткосрочного кредитования… И если сегодня Соединенные Штаты должны ссужать, чтобы поддерживать на плаву свою экономическую систему, то это значит, что мыльный пузырь фондовой биржи скоро раздуется до поистине циклопических размеров⁵⁰³. Все это, приходил к выводу Сомари, должно «закончиться банкротством правительств и крупных банков» и новой мировой войной⁵⁰⁴.

Слова швейцарского банкира получили свое первое подтверждение уже в 1927 г., когда в США наметилась стагнация промышленного производства, и начался крах на рынке недвижимости во Флориде. Рынок «быков» на недвижимость существовал и в других частях страны⁵⁰⁵. (Общая стоимость непогашенных закладных на дома взлетела с 12 млрд. в 1919 г. до 43 млрд. долл. в 1930 г.⁵⁰⁶) ФРС ответила снижением процентной ставки с 4 до 3,5 %, однако на этот раз спад в реальном секторе продолжился, все деньги пошли на фондовый рынок. Таким образом, по мнению Дж. Робинсона, «совет директоров Федерального резервного банка допустил рост спекулятивной активности, который к августу 1928 года вышел из-под контроля и стал катастрофическим к июлю 1929 г.»⁵⁰⁷.

Масла в огонь добавили события в перенасыщенной спекулятивными капиталами Германии, в которой в 1927 г. начался кризис перепроизводства. Он обрушил процентные ставки, и краткосрочные капиталы побежали из Германии, главным образом, обратно в США.

Гр. 8. Доходность государственных ценных бумаг⁵⁰⁸

Доходность казначейских бумаг в США с января 1928 г. опустилась ниже нуля, что стимулировало продолжение стремительного экономического роста Соединенных Штатов, в течение двух последующих лет. Правда, основная масса средств вновь досталась не реальному сектору, а фондовому рынку. При росте промышленного производства за 1928–1929 гг. на 8 %, стоимость акций, за тоже время, на и без того перегретом фондовым рынке, выросла в 2,3 раза.

Привлеченный бумом на фондовом рынке, в Америку хлынул поток капиталов из Европы. «Однако отток капитала не радовал те страны, из которых он уплывал, – отмечает П. Бернстайн, – и они подняли процентные ставки, стараясь его удержать. К моменту, когда фондовый рынок рухнул в октябре, на Британию, Германию, Италию и Австрию уже надвигалась депрессия; в одной только Германии с лета 1928 г. до конца 1929 г. уровень безработицы вырос в 4 раза»⁵⁰⁹. Но европейцы не могли ничего противопоставить стремительно взлетающему американскому фондовому рынку.

В самих Соединенных Штатах в то время уже набрала обороты фондовая лихорадка, рост стоимости акций привлек капиталы из других отраслей экономики, которые хлынули на Уолл-стрит. Одним из наиболее эффективных средств привлечения капитала мелких вкладчиков на фондовый рынок стали инвестиционных трасты – которые обещали профессиональное управление средствами. Деятельность этих инвестиционных компаний не регулировалась государством. Количество трастов с 1927 г. до начала Депрессии в 1929 г. выросло в 3,5 раза, а количество выпущенных ими ценных бумаг в 11 раз, достигнув 8 млрд. долл.⁵¹⁰,[21].

Ажиотаж подогревала покупка ценных бумаг с оплатой части суммы в счет кредита, «кредитное плечо» составляло 1 к 10, т. е. кредит составлял 90 % от суммы покупки. В качестве обеспечения займа можно было использовать покупаемые акции. Деньги ссужались покупателям в виде «24-х часовой брокерской ссуды до востребования», т. е. долг должен был быть погашен в течение суток с момента требования кредитора[22]. Объем брокерских ссуд банков за 1925–1928 гг. вырос с 1,5 до 2,6 млрд долларов. Ссуды из внебанковских источников прыгнули с 1 млрд до 6,6 млрд во время пика, включая значительные суммы из-за границы⁵¹¹. К октябрю 1929 г. 40 % всех акций покупалось в кредит.

Политика «легких денег» привела к росту промышленного производства и экспорта, но одновременно еще большими темпами рос перегрев фондового рынка, приносящий огромные прибыли спекулянтам. Период 1921–1928 гг. остается самым длительным в истории Америки отрезком времени, когда наблюдались устойчиво положительные доходы на акции. Средний реальный доход на акцию достиг в эту восьмилетку 25 % годовых. В период с мая 1928 года по сентябрь 1929-го средняя цена акций увеличивалась на 40 % годовых. Оборот торговли подскочил почти в два раза: с 2–3 млн. акций в день до 5,5 млн.

Попытки охлаждения фондового рынка, предпринимавшиеся руководством Федрезерва, наталкивались на упорное сопротивление банков. Так, когда департамент ФРС в Вашингтоне попытался призвать свои банки оказать «прямое давление» на коммерческие банки, дающие «спекулятивные кредиты», отказывая им в федеральных кредитах, президенты региональных банков восстали, указывая, «что это предложение незаконно и невыполнимо одновременно: как можно обоснованно определить «спекулятивную ссуду»»?⁵¹²

Тем не менее, ФРС постепенно поднимала ставку, по которой она кредитовала коммерческие банки с 3 % в 1925 г. до 5 % в 1928-м. С февраля 1929 г. уже Федеральный резервный банк Нью-Йорка стал добиваться повышения дисконтной ставки до 6 %, но теперь сопротивлялся Вашингтон, уступив только в августе⁵¹³. Однако было поздно, спекулятивный доход от игры на бирже настолько превышал ставку ФРС, что последняя уже не являлась серьезным препятствием. Ставка процента по онкольным ссудам в 1929 г. подскочила до 15–20 %⁵¹⁴ при том, что за II-й квартал 1929 г. на фондовом рынке можно было получить до 25 % прибыли⁵¹⁵.

К сентябрю фондовый рынок достиг предела возможности амортизации избыточных капиталов⁵¹⁶. (Стоимость акций, котировавшихся на Нью-Йоркской фондовой бирже к тому времени выросла, по сравнению с 1924 г., в 3 с лишним раза – с 27 млрд до 87 млрд долл.) Рынок рухнул, ввергая мир в Великую Депрессию (Гр. 9).

Гр. 9. Великая Депрессия «глазами» Доу-Джонса

«Мы думали, что американский бизнес – это Гибралтарская скала. Мы были процветающей нацией, и нас ничто не могло остановить. Дом из коричневого камня – это навсегда. Ты подарил его своим детям, и они украсили его мраморными фасадами. Было ощущение непрерывности. Если ты сделал это, то это было там навсегда. Внезапно большая мечта взорвалась. Воздействие было невероятным», – Е. Харбург «Brother Can You Spare a Dime», 1932 г.⁵¹⁷