Договор не включает никаких положений, которые бы обеспечивали экономическое восстановление Европы, ничего, что бы сделало побежденные центральные державы хорошими соседями, что обеспечило бы стабильность новых государств и восстановление России; он не способствует созданию экономического сотрудничества самих союзников…
Дж. М. Кейнс 425
Версальский договор приподнял маску с тех, кто провозглашал Первую мировую войну «решающей борьбой между силами самодержавия и свободы, между темными силами зла и насилия, и светлыми силами добра и справедливости»426. Из под маски борцов за свободу и демократию выглянуло реальное лицо вершителей мира.
«Я считаю, что грядущие поколения обратят больше внимания не на ошибки конференции…, – замечал в этой связи британский дипломат Г. Николсон, – а на ее ужасающее лицемерие»427. Действительно, подтверждал Кейнс, как только собралась конференция «началось плетение той хитрой сети софистики и иезуитских толкований, которая, в конце концов, покрыла лицемерием и обманом букву, и сущность всего договора»428.
Версальский «договор, с моральной точки зрения, – приходил к выводу итальянский экс-премьер Нитти, – неизмеримо хуже любых заключенных в прежние времена, поскольку они возвращают Европу к той фазе цивилизации, которая, как считалось, закончилась столетия назад»429; этот договор может «рассматриваться только как приговор к гибели и упадку, добровольно вынесенный целому народу»430. «Все это напоминало, – подтверждал Хауз, – обычаи прежних времен, когда победитель волочил побежденного привязанным к своей колеснице. По-моему, это не в духе новой эры, которую мы поклялись создать»431.
«Мир бесчеловечен и невыполним, – приходил к выводу Кейнс, – и не может принести с собой ничего, кроме несчастья»432. «Версальский договор едва ли может претендовать на определение «мирный», – подтверждал историк О. Ференбах, – Его результаты явились полной противоположностью в сравнении с его целями»433. «В этом трактате-договоре, – подтверждал историк И. Фест, – слишком уж явно игнорировалась мысль, что высшая цель любого мирного договора есть мир»434. Версальский «мир, – восклицал американский военный советник Блисс, – кажется мне еще худшим, чем война»435.
17 мая 1919 г., за 40 дней до подписания в Зеркальном зале Версальского дворца «мирного» договора, на стол Вильсона легло письмо: «Уважаемый м-р Президент! Я передал сегодня государственному секретарю прошение о своей отставке… Я был одним из миллионов, который полностью и беспрекословно доверял Вашему руководству… Но наше правительство согласилось в данное время подвергнуть страдающие народы Земли новым притеснениям, зависимости и раздробленности, ведя человечество к новому веку войн…», – документ был подписан ближайшим доверенным лицом президента У. Буллитом.
«Экономические статьи договора были злобны и глупы до такой степени, что становились явно бессмысленными», восклицал Черчилль, «нелепые идеи относительно германских платежей… никогда не будут приведены в исполнение»436. Кейнс назвал Версальский договор Карфагенским миром, сеющим зло и разложение всей цивилизованной жизни Европы, обращающим немцев в рабство на целое поколение. «Некоторые проповедуют это во имя справедливости. В Великих событиях человеческой истории, – отвечал на это Кейнс, – в раскручивании сложные судьбы народов справедливость не так проста»437.
Глава правительства Германии Ф. Шейдеман отказался подписать Версальский договор. На заседании правительства, где решался вопрос, он заявил: «какой честный человек, не говорю – какой немец, но какой честный, верный своему слову человек может пойти на эти условия? Какая рука не дрогнет, надевая на себя и на нас эти оковы? Я убежден, что политическое будущее принадлежит только тем, кто на эти требования скажет прямо: нет! Допускаю, что государство в конце концов должно будет уступить силе и сказать: да! Но одно я должен заверить: я не буду в числе тех, кто это сделает. Я считаю, что мы должны совершенно прямо и честно сказать Антанте: то, чего вы от нас требуете, невыполнимо. Если вы не хотите нам верить, приходите в Берлин и взгляните сами. Не требуйте от нас, чтобы мы стали палачами своего собственного народа»438.
В своем обращении к мирной конференции 13 мая 1919 г. министр иностранных дел Германии У. Брокдорф-Ранцау указывал, что в случае подписания Версальского договора «огромная часть промышленности Германии будет обречена на разрушение… Таким образом, в скором времени Германия не сможет обеспечить хлебом и работой миллионы жителей, которым мешают заниматься судоходством и торговлей. Они могли бы эмигрировать, но на практике это невозможно, поскольку многие страны, и самые важные страны, будут противиться иммиграции из Германии. Претворение в жизнь условий мира логически приведет к потере нескольких миллионов жизней в Германии… Те, кто подписывает этого Договор, подписывают смертный приговор многим миллионам немецких мужчин, женщин и детей»439.
Договор, подтверждал президент Эберт, «невыносим и его невозможно выполнить»440. В июне Брокдорф-Ранцау ведший переговоры в Версале от лица Германии, Эберт и Шейдеман в знак протеста против договора подали в отставку. Но союзники были непоколебимы, Германии был предъявлен пятидневный ультиматум, коим предписывалось принять условия договора под угрозой военного вторжения441.
В существующих условиях, отмечал Ллойд-Джордж, необходимое давление на Германию можно было оказать и без вторжения, просто «прекратив снабжение ее продовольствием»442. Немцам, по словам Нитти, «ничего не оставалось делать, как подписать мир; голод, истощение, угроза революции не давали возможности поступить иначе…»443. Подписывая договор, М. Эрцбергер пояснял, что в противном случае, при реализации угроз союзников, в Германии «начнется кровавая гражданская война. Германское государство распадется…, Германия исчезнет с политической карты, а на ее месте возникнет масса маленьких государств», с которыми и будет заключен мир, и «этот мир будет еще хуже, чем настоящий»444.
«Свершилось невероятное, – комментировал подписание Версальского договора председатель Национального собрания в Веймаре, – Неприятель предъявляет нам договор, превосходящий самые пессимистические предсказания. Он означает уничтожение германского народа. Непостижимо, чтобы человек, обещавший всему свету справедливый мир, на котором сможет быть основано сообщество государств, мог содействовать составлению проекта, продиктованного ненавистью»445. «Цель, которую теперь преследует Антанта, состоит не только в том, чтобы на целые десятилетия ослабить противника, – восклицал Людендорф, – но чтобы стереть с лица земли государство и поработить целые народы; такие цели воюющие стороны ставили себе лишь в древности»446.
Справедливости ради, Версальский договор необходимо сравнить с целями самого Э. Людендорфа и Германии. Они их продемонстрировали еще в начале 1918 г. в Брест-Литовском договоре с Советской Россией. Навязанный, под угрозой немецких штыков, этот договор вел к полному экономическому порабощению и фактически цивилизационному уничтожению России. В экономическом плане, Брест-Литовский договор отбрасывал Россию в средневековье, не оставляя ей ни одного шанса на возрождение.
Грабительские условия Брест-Литовского договора вызвали шок у союзников. Экс-министр иностранных дел Великобритании Э. Грей отмечал, что германский мир привел его в депрессию и, что он не видит, «как быть в мире с людьми правящими Германией». Его наследник на посту министра А. Бальфур в январе 1918 г., повторял – война ужасна, но она «ничто по сравнению с германским миром»447.
В случае победы над западными союзниками Германия, по словам Г. Ремпела, собиралась содрать с них в четыре раза больше, чем они впоследствии определили ей в качестве репараций. В цивилизаторском плане, по мнению А. Тойнби, Германия «низвела бы Запад до состояния хаоса «вооруженного грабежа, неизвестного нам со времен «столетней войны» и подвигов Карла Лысого; она смела бы начисто работу четырех столетий, уничтожила бы не только «национальное самоуправление», введенное английской и французской революциями»448.
Версальский договор ничем не отличался от того грабительского, бандитского Брест-Литовского мира, который Германия навязала России. «Версальский мир доказал даже глупцам и слепцам, даже массе близоруких людей, – отмечал этот факт В. Ленин, – что Антанта была и осталась таким же кровавым и грязным империалистским хищником, как и Германия»449.
«Если мы становимся на позиции, что как минимум в течение поколения Германии нельзя желать и малейшего процветания, – писал Кейнс в 1919 г., – что все наши бывшие союзники – ангелы света, а бывшие враги – немцы, австрийцы, венгры – дети дьявола, что год за годом Германия должна нищать, ее дети голодать и болеть, и что она должна быть окружена врагами… Боже упаси, если такие взгляды наций на их отношения друг с другом могут быть приняты в демократиях Западной Европы и профинансированы Соединенными Штатами. Если мы сознательно стремимся к обнищанию центральной Европы, осмелюсь предположить, что расплата не заставит себя долго ждать»450.
Именно «Версаль» превратил немецкий национализм в германский нацизм: «Немецкий народ должен полагаться лишь на свои собственные силы, а не на чью-либо помощь. Когда во всех слоях нашего народа снова пробудится национальное самосознание, тогда начнется возрождение, – указывал на истоки этого превращения указывало послание Вильгельма II, – Все классы населения, хотя бы их пути в других областях государственной жизни и расходились, в национальном чувстве должны быть едиными…, все немцы снова обретут… чувство национальной гордости и ту подлинно немецкую этику, которая была одной из скрытых сил, сделавших Германию такой великой…».
«Национальное чувство необходимо, если страна хочет преодолеть такие кризисы…, – подтверждал Людендорф, – Подобные взгляды отрицаются теми, кто на первое место выдвигает общечеловеческие идеалы. Их точка зрения понятна. Но сила обстоятельств будет свидетельствовать против них до тех пор, пока все государства не примут их точку зрения. Теперь же мы остро нуждаемся в сильном национальном чувстве»451.
Именно в тот год, Гитлер потрясенный «чудовищной катастрофой»452 постигшей немецкий народ, впервые решает посвятить себя политической борьбе и вступает в «немецкую рабочую партию». В том же 1919 г. появляется «Манифест об уничтожении процентного рабства» Г. Федера, одного из будущих признанных идеологов национал-социализма, оказавшего огромное влияние на Гитлера. «Сразу же после первой лекции Федера, – писал Гитлер, – мозг мой пронзила мысль, что я обрел все необходимые предпосылки для создания новой партии»453. Борьба против интернационального финансового и ссудного капитала стала «важнейшим программным пунктом борьбы всей немецкой нации за ее экономическую независимость и свободу»454.
28 апреля 1939 г. Гитлер, в ответе на предложение президента США начать переговоры о мирном разрешении конфликта, напомнит Рузвельту, что Германия однажды приняла участие в конференции в Версале, где представители Германии «подвергались большему унижению, чем когда-то вожди племени сиу»455.
Единственной, из всех стран, только одна Советская Россия официально выступила против Версальского договора[17]. «Война путем Версальского договора навязала такие условия, – пояснял этот отказ Ленин, – что передовые народы оказались на положении колониальной зависимости, нищеты, голода, разорения и бесправности, ибо они на многие поколения договором связаны и поставлены в такие условия, в которых ни один цивилизованный народ не жил. Это неслыханный, грабительский мир, который десятки миллионов людей, и в том числе самых цивилизованных, ставит в положение рабов»456. «Не нам, испытавшим позор Брестского мира, воспевать Версальский договор. Мы не согласны с тем, – указывал Сталин, – чтобы из-за этого договора мир был ввергнут в пучину новой войны…»457.
«Занавес опущен, Версальский мир остановил на время вооруженную борьбу в средней Европе. Для того, очевидно, – подтверждал ген. А. Деникин, – чтобы, собравшись с силами, народы взялись за оружие вновь целью разорвать цепи, наложенные на них поражениями… Идея «мира во всем мире», которую 20 веков проповедуют христианские церкви, похоронена надолго…»458. Вл. кн. Александр Михайлович клялся в 1919 г. в Париже «перед членами американской делегации, что через двадцать лет от Версальского договора не останется и камня на камне»459.
На другом конце мира в далекой и заснеженной Сибири колчаковский генерал А. Будберг восклицал: «условия мира, предъявленные союзниками центральным державам беспощадные, укладывают Германию в гроб…, кажется, что союзники чересчур закрутили гайки… 76 миллионов немцев нельзя выкинуть из мировой игры…, может вспыхнуть идея реванша, реванша немецкого, быть может, во много раз злейшего и острого, чем французский»460. «Версальский договор, – подтверждал ближайший соратник Колчака Г. Гинс, – это не мир, а перемирие…»461. Главный идеолог Колчака Н. Устрялов в 1920 г. приходил к выводу, что «не мир, а меч несет человечеству Версаль»462.
«Я склонен согласиться с теми, – писал Хауз, – кто говорит, что договор получился скверным, и его не надо было заключать, ибо при проведении его в жизнь он, вовлечет Европу в бесконечно трудное положение»463. Сенатор Ф. Нокс (госсекретарь в правительстве президента Тафта) призвал конгресс отвергнуть Версальский мирный договор, как слишком суровый по отношению к Германии, что неизбежно приведет к новой войне464. «В Европе и Азии, – подтверждал Черчилль, – условия созданные победителями во имя мира, расчистили дорогу для возобновления войны»465.
Основная проблема заключается в том, указывал Нитти, что «Версальский договор санкционировал насилие»466. «Нет ничего более значительного, чем отсутствие совести, с которым теперь легко воспринимаются программы насилия и разрушения, – пояснял Нитти, – нет ничего более прискорбного, чем бездумность, с которой культивируются зародыши новых войн»467. В результате Версальского договора Первая мировая «война, – подводил в 1922 г. итог Нитти, – пробудила в умах всех европейцев определенное чувство насилия, стремление к экспансии и завоеваниям»468.