Любить его было тяжело. Нет, без преувеличений. Думаю, у него было что-то вроде биполярного расстройства или чего похуже, например раздвоения личности, хотя мы никогда это не обсуждали. Он пытался это скрывать, и перемены в настроении не были такими уж радикальными, но со временем я поняла, что это не просто сложный характер.

Вряд ли он помнит момент нашей встречи. По крайней мере, таким, каким он был в реальности. Насколько я поняла, у него был какой-то пунктик по поводу внешности – видимо, издержки копания в древних египтологических дебрях. Так что моя внешность в его глазах была иной, чем на самом деле. Помню, он упорно не узнавал меня, с длинными светло-каштановыми волосами, на фотографиях. Не мог соединить мой реальный образ с тем, что подстроился под его желания у него в голове. Уверена, он понятия не имеет, как я выгляжу на самом деле. Для него это уже непроглядная туманность. Есть в этом что-то сюрреалистичное.

Не скажу, что меня так уж привлекает искусство, но выкинуть абонемент на цикл лекций, подаренный подругой, у меня рука не поднялась. Так я и оказалась там, слушая про чуждую мне страну, заодно узнавая про специфичные методы контрацепции древних египтянок. Он смешно изображал рукой крокодила, чтобы взбодрить слегка заскучавшую аудиторию. Не знаю, чем он мне понравился. Но когда он поставил учебный фильм и сел неподалёку от меня, я почувствовала, что это не просто занудный научный сотрудник. Я не верю в ауру, но что-то в этом роде всё же существует: не знаю как, но я разглядела в его скромной научной натуре пылкое сердце и вселенную таящихся опасностей. И не ошиблась. Может, ошиблась потом, и не раз, но не в тот момент, когда решила купить билеты ещё на несколько его лекций. Всё, что случилось потом, на моей совести, потому что я прекрасно отдавала себе отчёт в происходящем. Не скрою, меня влекла эта скрытая сила, загадка, даже опасность. Обычно я тихая, почти невидимая. Но мне захотелось стать той, кто счистит с него шелуху и явит миру драгоценный камень. Ха! Когда я вычислила закономерность его храпа, стало понятно, что, может, это и не шелуха вовсе…

Встречаться мы стали довольно быстро. У него была отличная квартира в центре города, недалеко от музея, где он работал. И недалеко от парочки мест, славившихся (среди своих, конечно) возможностью достать наркотики. О, он не употреблял, боже упаси. Он был выше, гораздо выше этого. Но ему нравилась эта среда, он был в ней как рыба в воде, хотя, конечно, это я узнала гораздо позже. Я переехала к нему, сдав в аренду свою однушку на севере, и вот тогда началось самое интересное. Может, если бы я перестала ходить на его лекции, я бы ничего не поняла. Но я не перестала. Не могла. Честно говоря, я стала слегка одержимой. Он не был таким уж красавцем, но что-то в нём меня беспрестанно манило, манило, манило к нему, словно я стою на краю доски над пропастью, но не могу перестать проверять: долго ли я смогу так балансировать? Можно было бы решить, что это просто «рабочее» поведение, потому что, приходя домой и видя меня в домашней обстановке, он становился другим и буквально набрасывался на свою Клеопатру, что было лучшим моментом дня. Но я следила за ним, хоть и понимала, что это глупо и вряд ли приведёт к чему-то хорошему. Мне удалось увидеть его не только на лекциях, но и в коридорах, даже в столовой. То, как он общался с коллегами, вогнало меня в ступор. То, как он общался со студентами и посетителями тоже. Это было не просто другое поведение – это был другой человек. Иногда на работе случался завал, и тогда Лео приходил домой поздно, скромно ужинал и ложился спать, даже не прикоснувшись ко мне, словно боялся сделать что-то не то. Вот тогда-то приходил не Лео. И этот не-Лео храпел. Только он. Невероятное везение: до беспамятства влюбиться в одного человека, а потом обнаружить, что их на самом деле двое. Я перестала ходить на лекции. Хотела видеть только своего Лео. Того, алмаз которого я мечтала явить миру. Но мир прекрасно знал о нём и без меня. Особенно тот мир, к которому я никогда не смогу принадлежать, даже если захочу. У меня просто неподходящая для этого натура. Момент, когда Лео признался мне, что «подрабатывает» наркодилером (так и сказал, засранец), не стал для меня откровением. Что бы он ни думал, я не такая уж тупая, и уж точно не слепая. Лео заявил, что не хочет иметь от меня секретов, но главным секретом он всё же не поделился. Постепенно это потеряло актуальность, потому что я научилась жить так, словно ничего особенного в нашей жизни и нет. Ни наркотиков, ни не-Лео, ни моей становящейся почти маниакальной одержимости. Нам было так хорошо вместе.

Лео и Клео.

Если была возможность, мы почти не вылезали из постели. Секс-марафон с Лео был самым захватывающим приключением, и особенно хорошо было, если он не омрачался наутро стыдливым, словно нашкодившим не-Лео, пытающимся найти свои трусы, прикрываясь одеялом. Тогда я просто шла, готовила завтрак и оставляла его на столе, а сама уходила в ванную до тех пор, пока не хлопнет входная дверь. Завтракать с ним вдвоём было невыносимо для нас обоих, словно мы какие-то виноватые незнакомые школьники, которых избивали ребята постарше и у которых никогда не было друзей. Лео был чёрной икрой, настоящей, изумительной, баснословно дорогой, которую хочется черпать ложками. Не-Лео был имитацией из водорослей. Меня тошнило от одного его вида. Слава богу, он ни разу не возникал во время наших постельных утех, иначе я бы просто не вынесла этого.

Кстати, насчёт постельных утех: само собой, бесконечно такой марафон продолжаться не мог, и, хотя методы контрацепции у нас были посовременнее, чем у пресловутых египтянок, в неконтролируемом пылу страсти произошло то, к чему мой обожаемый Лео был абсолютно не готов.

Я забеременела.

Лео с самого начала категорически настаивал на аборте, вдалбливал в меня эту мысль, словно я действительно сделаю то, что он хочет. Я ещё не решила, хочу ли оставить ребёнка, но его поступок всё изменил. Он лишал меня не только ребёнка. Он лишал меня права выбора. Я должна была решить сама. После всего, что вынесла, деля с ним жизнь, я заслужила хотя бы право выбора. Так я думала.

Лео думал иначе.

Но я знаю его лучше, чем другие. Их обоих. Даже того из них, которого никогда не любила. Он чем-то похож на меня: вроде бы серая мышка, хотя и умный, особенно в своей специализации, но не цепляющий взгляд, немножко пустое место, когда не проводит лекцию или не получает грант. Но это несправедливо – просто он уравновешивает Лео. Он тихий, скромный, скрупулёзный, чистоплотный. То же можно сказать и обо мне. Я уравновешивала Лео, и в итоге ему стало скучно. Ему не нужен был ребёнок. Ему нужен был пожар. Нужно было, чтобы мы сгорали заживо снова и снова, ходили по раскалённому лезвию ножа и всегда возвращались, но никогда не знали, повезёт ли нам в следующий раз.

Он никогда не говорил, что любит меня. Ничего подобного в ответ на мои многочисленные признания не было сказано хотя бы из приличия. Может, он считал, что мне это не нужно. Может, он просто меня не любил. Или боялся это признать. После того, что он сделал, это стало неважно. Он решил избавиться от меня как от ненужного мусора – это красноречивее всех признаний и не-признаний.

В его «бизнесе» несчастные случаи – не редкость. Но Лео ошибся: да, его боятся, и против его указаний вряд ли пойдут, но и подстраивать смерть своей беременной девушки, так полюбившейся его банде (я и правда старалась им понравиться), даже для них было чем-то запредельным. Лео хотел, чтобы я исчезла, и я исчезла, только не так, как он думал. Не знаю, кто был в том номере вместо меня, но всю жизнь буду благодарна людям, решившим спасти мне жизнь.

А потом я кое-кого встретила.

Он нашёл меня. Понял, что мне можно доверять. Рискнул рассказать мне всё. И вместо того чтобы пойти в полицию, я оказалась на пороге квартиры Лео.

Не-Лео хранил все свои научные материалы в папках разного цвета, каждая с наклейкой с темой, все расположены в специальных ящиках хронологически, не дай бог что-то перепутается. Я не слишком в них разбиралась, но я знала, какая из них относится к его докладу на ежегодных египтологических чтениях, которые проводятся в конце июня, как раз почти в его день рождения. Я знала, в каком ящике и в каком отделении она лежит. Я знала, за сколько не-Лео начинает готовиться к выступлению – он никогда не читал с бумажки, но и не дотрагивался до материалов слишком заранее, боясь что-то забыть до конференции. И я знала, что не-Лео, который не имеет ко мне отношения, тем не менее не сможет не прочувствовать вину, лежащую на своей более яркой половине. Я знала, что его тронет мой подарок. И что это чувство передастся Лео. Они оба посчитают, что это станет идеальным и символичным прощанием со мной. Не выбрасывать же, в самом деле.

Дубликат ключа от жилища Лео на всякий случай хранился у меня в квартире, и Лео о нём не знал. Попасть в его – нашу – квартиру было проще простого. Когда я стояла в спальне, где мы проводили большую часть времени, где мы были счастливы и где был зачат наш ребёнок, я не понимала. Не понимала, кто из нас призрак – я или эта спальня. Полагаю, теперь мы призраки друг для друга. И никогда больше не увидимся. Вот только преодолею желание заправить смятую постель (он спал в ней один или с какой-нибудь шлюхой своего клиента?), поглажу в последний раз бархатные чёрные шторы, из-за подшива которых я ругалась с продавцами, – Лео не любил яркий свет по утрам. Только положу свой подарок в нужное место, чтобы нужный человек нашёл его в нужное время. И навсегда исчезну.

Когда я стояла перед входной дверью, сделав всё, что нужно, я не могла поверить, что втянулась во что-то подобное. Не могла поверить, что меня уговорили на что-то настолько мне несвойственное. Всё ещё не могла поверить, что я согласилась и даже сама продумала наживку.

Наверное, во мне проснулась не-Вера.