Я наклоняюсь и кладу у надгробия букет полевых цветов, хотя прекрасно знаю, что всё, что от неё осталось, гниёт там, внизу, под землёй, и этому гнилью не интересны никакие ромашки с одуванчиками. Всё это просто ритуал, бессмысленный, но навеки впечатавшийся в наше сознание. И не говорите, что это выражение памяти и любви – подземному гнилью это неинтересно так же, как и всё остальное.

Так же, как и мне.

Я стою на кладбище с букетом бесплатных цветов и пытаюсь делать вид, что моя душа слишком зачерствела, чтобы что-то чувствовать. Но это было бы слишком просто. Даже без неё я не остался в полном одиночестве – со мной рядом теперь навсегда ответственность за мою теперь единственную родную кровь. Хотя, признаться, иногда я чувствую, что был бы не против остаться один.

На могилу мы всегда приходим вдвоём, но половина из нас мать помнит плохо, а вторая и вовсе не хочет вспоминать. Наш скорбный дуэт распадается, едва мы выходим с кладбища. Диссонанс, начавшийся после её смерти, с каждым годом разрастается, охватывает липкими щупальцами каждую клетку тела, до которой может дотянуться, и стремится охватить всё остальное. Тот из нас, кто помладше, перетягивает на себя внимание отцовских родителей, до этого смутно подозревавших о нашем существовании; он получает и отдаёт взамен, и для того, кто постоянно пытается сбежать и отказывается обсуждать смерть матери, внимания почти не остаётся. Это даже к лучшему, потому что я в них не нуждаюсь. Я вообще ни в ком не нуждаюсь с тех пор, как освободился от проклятого материнского гнёта, но всё ещё чувствую тяжесть на плечах – и я думаю, что именно это и называется ответственностью. Если так, то это пренеприятнейшее чувство, но довольно весомое, ощутимое, а значит, настоящее. Нужное чувство, которое делает тебя человеком.

Делает человеком меня.