Вышла наружу история о тайных встречах и письмах, сожженных после прочтения, о поцелуях украдкой и скрываемых слезах. Комиссар Ричарди привык слушать чужие исповеди и смотреть на отчаяние, порожденное одиночеством. Ему было странно слышать о любви в этой душной комнате, среди нависавших над ним папок с делами, в полумраке, где пахло дымом, чернилами и пылью и жара не давала покоя.

Любовь, о которой рассказывал Акилле, была лишена надежды и не имела будущего, она угрожала опасностью и таилась в темноте. Но, несмотря на все это, упрямо не желала умирать и выживала после всех разумных попыток покончить с ней. Сто раз эти двое расставались, в очередной раз обещая друг другу больше никогда не видеться, и сто один раз снова терпели поражение и лихорадочно искали друг друга, как человек, страдающий от зависимости, ищет ее удовлетворения. Вспоминая об этой боли, Пивани заламывал руки, глядя в темноту, но его тихий голос звучал твердо.

Возможно, кто-то из работавших в отделении партии имел нескромные подозрения по поводу слишком близкой дружбы партийного иерарха и молодого философа. Но страх перед тайной полицией был так силен, что никто не смел о них злословить: сплетнику пришлось бы заплатить за это очень, очень дорого. Репрессивные списки, тюрьма, запрет на работу были всегда наготове. Гораздо легче было приспосабливаться к существующему положению вещей и угождать опасному маленькому человеку с севера, обладателю тайной власти, которому звонили по телефону из Рима первые лица партии, который часто отдавал сухим тоном не подлежащие отмене приказы. И вот, когда Этторе два дня назад рассказал Акилле о допросе, который устроил ему Ричарди, и о своей тревоге, Мастроджакомо, приносивший кофе в кабинет Пивани, запомнил фамилию комиссара. Когда потом привратник рассказал боевику, что комиссар спрашивал его о том, кто бывает по ночам в отделении партии, Мастроджакомо по собственной воле решил вмешаться в это дело, чтобы заслужить благодарность начальника.

По словам Пивани, Этторе всей душой ненавидел мачеху, но убить не мог — такое насилие не в его характере. Этторе ученый, у него нежная и чувствительная душа, он любит цветы, и у него нет оружия. Картина, которую нарисовал Акилле, оправдывала Муссо в убийстве герцогини и оставляла много непонятных подробностей в этом преступлении.

— Я вас понял, Пивани. И отдаю себе отчет в том, насколько сложны обстоятельства вашей жизни — как общественной, так и личной. Однако я должен сказать вам, что, если мы не найдем преступника, который соответствовал бы всем уликам по этому убийству, вам, возможно, придется выступить свидетелем и повторить на суде то, что вы сейчас сказали мне, иначе кто угодно, особенно после ухода Муссо с похорон, легко сможет обвинить в убийстве его. Вы осознаете это?

Пивани, по-прежнему смотревший перед собой как в пустоту, печально улыбнулся и ответил:

— А вы как бы поступили на моем месте, Ричарди? Стояли бы и смотрели, как он пойдет на каторгу, словно любой грубый неуч-преступник, и притом страдая от стыда, что его древнее имя втоптано в грязь? И к тому же сделает это, чтобы спасти меня? Нет, я приду и дам свидетельские показания. Может быть, это даже будет для меня избавлением — после стольких бессонных ночей, после стольких страхов из-за того, что все станет известно и наши несчастные жизни будут разрушены. Я в ваших руках. Мы оба в ваших руках, комиссар. Наше единственное спасение — в том, чтобы вы нашли виновного.

Ричарди встал со стула:

— Правду говоря, это будет нелегко. Герцогиня, вы это знаете, занимала видное место в обществе. На меня сильно давят, требуют, чтобы я торопился. Если я не раскрою убийство быстро, у меня отберут это расследование. В этом случае я буду обязан сообщить тому, кто меня сменит, все, что узнал.

Пивани надел на нос очки и теперь открывал папку с бумагами, лежавшую на столе.

— Я не могу сообщить вам закрытую информацию. И тем более не могу поделиться с вами информацией, которую вы не можете свободно использовать. Вы ведь знаете, что моя структура официально не существует. Как вы это называете? Секрет Полишинеля. Однако я все же могу сказать вам кое-что полезное. Один из тех, за кем мы наблюдаем, — журналист Марио Капече, любовник герцогини. Он не опасен, но не упускает ни одного случая сказать всем и каждому, что наш режим заткнул рот прессе.

— Да, — кивнул Ричарди. — Он и нам это сказал. Но мне кажется, что это все-таки не открытое противостояние власти. По-моему, это больше похоже на сожаление о прошлом.

Пивани взглянул на Ричарди поверх очков и улыбнулся.

— Вы всегда стараетесь защищать людей, а, Ричарди? Мне известно, что вы тоже намного добрей, чем хотите казаться. Я знаю, что Капече не бунтовщик. Но люди снова начали заниматься каждый своими делами, и никто не упускает случая понравиться нам. Поэтому мы получили несколько доносов на Капече и были должны установить за ним тайное наблюдение. Наши люди не ведут слежку постоянно, поэтому я не могу вам сказать, был ли он в доме Муссо ди Кампарино в ночь преступления. Но в здании своей газеты он не был — в это мы… в общем, в этом мы можем быть уверены. Однако я вот что могу сказать вам, и это, вероятно, будет вам полезно. Его сын Андреа, мальчик шестнадцати лет, сделал нечто странное. Сейчас я вам прочту это место: «Означенный Капече Андреа, шестнадцати лет, поздно вечером во вторник двадцать пятого августа вышел из своего дома, имея при себе сверток из газетной бумаги. Пройдя по переулку сбоку от упомянутого дома, он вошел в подвальное помещение, которое используется как погреб домовладения номер сто четыре. Через шесть минут он вышел оттуда и вернулся в свой дом». Поскольку мы наблюдаем за его отцом и не в наших интересах было заставить Капече-старшего насторожиться, было решено пока не выяснять подробно, что тогда делал его сын. В силу всех этих причин мы не ходили смотреть, что было в свертке. Но на вашем месте я бы следил за этим мальчиком. В сущности, на спусковой крючок может нажать и ребенок.

Ричарди почувствовал, что разговор окончен. Он кивком попрощался с Пивани и пошел к двери. Когда он уже положил ладонь на дверную ручку, Пивани вновь заговорил:

— И последнее, что я вам скажу, Ричарди. Сегодня вечером я в этом кабинете говорил сам с собой. Думал вслух, и ничего больше. Может быть, я увидел привидение и начал с ним разговаривать. Кроме моего обещания быть свидетелем на процессе, если, не дай бог, он начнется, ничто из информации, которую я вам дал, не должно иметь источник. Иначе я ничего не смогу и не захочу сделать для вас. Вы меня поняли?

Ричарди кивнул. Но Пивани еще не закончил.

— Раз уж речь зашла о привидении, хочу вам сказать еще кое-что. Я знаю, что вы очень привязаны к судмедэксперту Бруно Модо. Вы правы: это хороший человек. Он не отказывается бесплатно лечить того, кто в этом нуждается. Так вот, если вы хотите ему помочь, скажите, чтобы он следил за тем, что говорит при людях, особенно когда выпьет лишнего. Мне действительно было бы очень жаль, если бы с ним случилось что-нибудь плохое.

Когда комиссар вернулся в управление, оттуда ушли уже все, кроме очень встревоженного Майоне. Бригадир сидел на скамье перед дверью его кабинета и обмахивался фуражкой. Увидев Ричарди, он сразу же вскочил со скамьи и заговорил:

— Комиссар, что с вами случилось? Вас не было так долго! Я посылал Камарду посмотреть, нет ли вас в особняке Кампарино, а сам вернулся в дом семьи Капече узнать, нет ли вас там: думал, что, может быть, вы забыли спросить их о чем-то. Я даже послал человека к вам домой, подумал, не вернулись ли вы, случайно, туда. Кстати, синьора Роза ждет вас и говорит, что приготовила на ужин макароны с тыквой.

Ричарди поморщился и коснулся рукой желудка.

— От твоих слов у меня пропало желание возвращаться домой. Когда Роза готовит тыкву, у меня на два дня портится пищеварение. Ты прав: я не подумал, что ты останешься ждать меня здесь, и не заметил, что так задержался. Зайди в кабинет, я введу тебя в курс дела.

Он быстро сообщил бригадиру ту информацию, которая касалась расследования, но умолчал о любовной связи двух мужчин и даже о самом Пивани. Узнав слишком много, его друг мог оказаться в опасности, к тому же сам он из-за стыдливости и уважения был не в состоянии передать словами всю глубину этого чувства и этого страдания. Ричарди просто рассказал о своем визите в отделение фашистской партии, куда отправился потому, что случайно две ночи назад видел, как туда вошел Этторе. И о том, что, как ему сказали там, сын герцога участвовал в секретных операциях и в ночь преступления Этторе тоже был на задании.

Майоне слушал, раскрыв от удивления рот. Когда же Ричарди замолчал, бригадир выплеснул свои чувства.

— Извините, комиссар, а вы что делали посреди улицы две ночи назад, когда увидели, что сын герцога идет к фашистам? И почему потом не сказали мне об этом и не взяли меня с собой: это же достаточно опасные люди. И с кем вы говорили у фашистов? Они защищают своих, и логично предположить, что тут же придумали ему алиби. Знаете поговорку: разве можно спрашивать у умывальника, прохладная ли в нем вода?

— Ох, ох! Не нападай на меня! — театрально вскинул руки Ричарди. — Во-первых, я не верил, что мне удастся с кем-то поговорить. Я пошел наугад, только чтобы не тратить попусту время, когда ты ушел переодеваться. Во-вторых, в ту ночь было так жарко, что я не мог уснуть. В-третьих, я говорил с каким-то их руководителем, которому, как мне показалось, даже не очень симпатичен Этторе. И по-моему, этот человек сказал правду. Конечно, его слова еще надо проверить. Но это объясняет, почему Этторе не хотел говорить нам, где был. Однако сейчас уже поздно, поговорим об этом завтра. Иди домой и поешь, в такой час ты, должно быть, страшно голоден.

— Комиссар, вы не можете себе представить, как я хочу есть! — сказал Майоне, и лицо его приняло страдальческое выражение. — Хорошо, до свидания и доброго вам вечера. Но доставьте мне удовольствие: когда в следующий раз вам придет на ум пойти в какое-то опасное место, будьте добры сообщить мне об этом.

В гостиной семьи Коломбо закончили ужинать. Энрика старалась не смотреть на Себастьяно, который медленно потягивал кофе. С первого же вечера она заметила нечто ужасное: младший Фьоре брался за ручку фарфоровой чашечки двумя пальцами, отставляя в сторону мизинец. Уже один этот жест казался ей невыносимым. Себастьяно раздвигал губы, словно собирался поцеловать край чашечки, и это тоже было смешно. И наконец, он шумно всасывал в себя напиток. За это она готова была его задушить.

Что бы подумали люди, если бы смогли вообразить, будто она, хрупкая, деликатная и замкнутая девушка, чей кроткий нрав они так любят, готова убить человека? Эта мысль вызвала у Энрики улыбку. Тупоумный Себастьяно на миг оторвался от кофе и ответил девушке ласковым взглядом. «Вот спесивый дурак!» — подумала она и снова улыбнулась. Для того, чтобы не видеть и не слышать, как Себастьяно втягивает в себя кофе, она вспомнила свою дневную встречу с парикмахершей и восстановила в памяти все вопросы, которые та ей задала. Она спросила, не обручена ли Энрика, а Энрика ответила решительным «нет». Девушка припомнила, что эта парикмахерша причесывает и экономку Луиджи-Альфредо. Как хорошо было бы, если бы эта женщина проявила любопытство по его подсказке! Это бы значило, что он продолжает интересоваться Энрикой. Может быть, проклятая северянка всего лишь его подруга, и у Энрики есть надежда.

Девушка прикрыла глаза в ожидании очередного неприятного звука, с которым Себастьяно всасывал напиток. Даже в самом богатом доме она не смогла бы провести жизнь, если каждый раз, когда муж станет пить кофе, ей придется слышать бульканье несчастной жидкости, которая выливается из красивой чашечки в темную дыру его рта.

Энрика была уверена, что Луиджи-Альфредо пьет кофе бесшумно и держит мизинец опущенным, как настоящий мужчина.

Лючия вышла навстречу мужу, как только услышала, что его ключ повернулся в замочной скважине. Поняв, что муж опаздывает, она отправила детей спать, а сама осталась следить, чтобы не остыл ужин — суп из овощей. Рафаэле рухнул на стул, обливаясь потом после ходьбы от управления до дома и подъема по лестнице на последний этаж. Лючии показалось, что муж чем-то взволнован и его нервы напряжены. Она озабоченно вгляделась в его лицо. О чем он думает? Или о ком?

А ее муж смотрел в тарелку и помешивал овощи ложкой. Помолчав немного, он спросил, как она провела день. Лючия ответила, что ходила за покупками, а потом до самого вечера готовила суп для него. И добавила, что Чируццо, торговец фруктами, передает ему большой привет.

Рафаэле поднял на нее взгляд, словно почувствовал удар, потом встал из-за стола, забыв ложку в тарелке, и сказал:

— У этого супа мерзкий вкус. Иногда я думаю, что мне стоит чаще есть вне дома, как комиссар. Есть мне что-то совсем расхотелось, я ухожу спать. Спокойной ночи.

Лючия, побледневшая и униженная, смотрела, как муж уходит из комнаты, и спрашивала себя, что она сделала плохого.

Ричарди почти ничего не съел. Минут десять он ковырял вилкой в лежащих на тарелке макаронах, но мысли его явно были где-то далеко. Роза, как обычно, все время ужина наблюдала за своим питомцем, стоя на пороге кухни.

Наконец он встал и украдкой взглянул на нее, ожидая обычной вспышки гнева, но Роза, к его удивлению, молча покинула кухню, даже не сделав колкого замечания по поводу его неуважения к старой женщине, весь день трудившейся, чтобы он нашел на столе вкусную еду.

На самом деле его экономка и бывшая няня волновалась меньше, чем в предыдущие дни. Парикмахерша, как Роза ей велела, пришла к ней за второй половиной обещанных денег и принесла хорошие новости. Даже прекрасные новости: девица Коломбо не обручена и, что еще лучше, даже не намерена обручиться. Это родители, которых тревожит возраст незамужней дочери, заставляют ее завязать хотя бы дружбу с сыном владельцев соседнего с их магазина. Они надеются, что рано или поздно чувство придет само собой.

«Значит, опасность по-прежнему существует, но все-таки есть надежда», — думала Роза, пока мыла посуду.

Ричарди ушел в свою спальню, в очередной раз обещая себе не смотреть в окно даже случайно: он не хотел снова испытать разочарование при виде закрытых ставней. Но разумеется, обещания он не сдержал и стал смотреть из темноты на тот кусок гостиной дома Коломбо, который был виден из его комнаты. Он увидел все того же молодого мужчину, который теперь уверенно сидел на диване и пил кофе. Ричарди побледнел от гнева: когда этот человек наконец отправится к себе домой? И есть ли у него дом? Напротив сидела Энрика — волосы собраны в узел, на носу очки, руки сложены на коленях. Ричарди показалось, что Энрика улыбается мужчине.

Много месяцев подряд, до недавнего времени, он каждый вечер видел в окне, этажом выше квартиры Энрики, призрака женщины, которая повесилась. Каждый вечер, глядя на нежный образ вышивающей девушки, он должен был видеть и его противоположность — тело, качавшееся на привязанной к крючку люстры веревке. Роза рассказала ему, что самоубийца была молодой замужней женщиной. Узнав, что муж изменил ей, она в ярости набросилась на него, а он сначала избил ее, а потом ушел навсегда.

Ричарди даже слишком ясно видел шею, которая стала длиннее из-за смещения позвонков, почти черный язык, наполовину откушенный зубами во время последнего спазма челюсти и теперь свисавший изо рта, глаза, которые почти вылезли из глазниц. Для последнего зловещего танца женщина захотела надеть свое свадебное платье. И на этом белом платье было большое пятно мочи и кала, которых мышцы-сфинктеры уже не могли удержать в теле. Самоубийца каждый вечер повторяла Ричарди слова гнева в адрес разлучницы, которая отняла у нее мужа. В адрес ее, а не мужа-предателя.

— Проклятая шлюха, ты отняла мою любовь и мою жизнь, — говорил призрак.

Миновало почти три месяца с тех пор, как женщина медленно растворилась в ночной тьме. Сначала от нее осталась дымка, вызывавшая печаль, а потом не стало ничего. Но сегодня комиссар вспомнил ее слова. Он вспомнил их сегодня, глядя на то, как Энрика улыбается своему мужчине, а потом отводит взгляд. Может быть, она думала о своей будущей жизни с этим человеком, о детях и внуках. О том будущем, которое его дар не позволял ему иметь.

Ричарди почувствовал уже привычный теперь приступ боли в желудке и сильную тошноту. Он сравнил себя с той повесившейся женщиной. Их судьбы не так далеки, как может показаться. И подумал о своей новой боли — упрямом эгоистичном страдании. У этой боли было имя, которое он не смел даже произнести.

Летняя ночь была наполнена голосами людей, спасавшихся на улице от жары. Жители нижних, полуподвальных этажей говорили друг с другом о пустяках, сидя перед дверями своих квартир. Откуда-то доносились звуки пианино и поющий голос, но слов нельзя было разобрать. Музыка была полна сокрушительного горя и звучала в лад с душевной болью Ричарди. Он снова посмотрел на мужчину, который, ни о чем не зная, улыбался и пил кофе в доме Энрики. В первый раз Ричарди чувствовал к нему ненависть. Он ненавидел этого человека всеми силами свой души за то, что тот занял его место. «Это место — мое! Женщина, которой он улыбается, — моя! Это моя обычная жизнь, мои мечты, мое будущее!»

Ричарди холодно взглянул со стороны на свою ненависть, как на странного зверя, которого он еще никогда не видел. Как на болезнь, которая способна убить. Болезнь, из-за которой человек может совершить убийство.

И внезапно, в жаркой ночи, под далекую музыку Ричарди понял, кто и почему убил Адриану Муссо ди Кампарино.