Когда Ричарди закрыл дверь своего кабинета, уже почти стемнело. В полумраке коридора были ясно видны призраки полицейского и вора: они светились от страдания, которое сгустилось, как сворачивается кровь.

«Мария, Мария, какая боль!» — говорил мертвый полицейский. «Вот именно: какая боль!» — подумал Ричарди.

Он очень устал. Пока он шел вниз по лестнице полицейского управления, в его уме кружились — без связи между собой и без смысла, как астероиды в черном небе — подробности убийства герцогини ди Кампарино. Снятое кольцо, о котором ему напомнила встреча с мертвецом. След перегноя на ковре и замок, который не был взломан. Ключи в ящике, сломанные ногти. Подробности. Каждая из них имеет какое-то значение. Но они начнут действовать только, если станут кусками картины, а для этого он должен знать, кто в картине главная фигура.

Ричарди, когда ему пересказывали кинофильмы или детективные романы в мягкой обложке, которые были в моде последние два года, часто иронизировал по поводу того, что там все всегда складывалось в одну общую картину. Сыщик находил только те следы, которые в итоге приводили его к виновнику преступления.

Комиссару не нравилось кино, и он читал мало романов: когда речь шла о преступлениях, он не выносил выдумки. Преступлений и так хватает, считал он. Зачем еще придумывать вымышленные? И действительность очень отличается от вымысла: ложные следы равны настоящим, полезным, пока не будет определена общая картина.

Он так погрузился в свои мысли, что вздрогнул, когда его окликнул полицейский, дежуривший у ворот.

— Комиссар, добрый вечер! Вас ждет синьора! — сказал дежурный и отступил в сторону, пропуская вперед Ливию.

Глядя на нее, Ричарди подумал, что во время их недавних встреч она всегда оказывалась красивей, чем он ее помнил. Сейчас на ней была шелковая блузка с узором из широких поперечных полос и юбка, узкая на боках и немного расширявшаяся в виде конуса под коленями. Коротко остриженные волосы Ливии оставляли открытой длинную шею. Шляпка с широкими полями сдвинута набок. Длинные ноги в прозрачных чулках с черной стрелкой были обуты в туфли на высоких каблуках. В глубоком вырезе блузки было видно янтарное ожерелье. Это декольте неизбежно привлекало к себе взгляды. На руках были черные перчатки, которые доходили до локтей.

Она улыбнулась дежурному так, что он явно был ослеплен этой сияющей улыбкой, и сказала ему:

— Спасибо, ефрейтор. Мне было приятно ждать рядом с вами.

Дежурный по-военному отдал ей честь, однако не смог закрыть разинутый от изумления рот. Ричарди недовольно покосился на него, но чувствовал, что не имеет права сделать замечание. Вместо того чтобы упрекнуть подчиненного, комиссар заговорил с Ливией:

— Здравствуйте, синьора. Чему обязан удовольствием видеть вас здесь? У вас есть для нас какая-то информация?

Молодая женщина быстро догадалась, что комиссар стесняется своего подчиненного, и поняла намек, содержавшийся в словах Ричарди.

— Да, комиссар. Я должна ввести вас в курс того дела… о котором вы знаете. Но на это понадобится некоторое время. Я не думаю, что это получится очень быстро.

Ричарди невозмутимо кивнул, повернулся к дежурному и сказал:

— Капеццуто, пошли кого-нибудь ко мне домой. Пусть предупредит, что я вернусь не скоро и не буду ужинать дома. Не забудь это сделать!

Дежурный со стуком закрыл рот и ответил:

— Не беспокойтесь, комиссар, пошлю сейчас же.

Как только они вышли из ворот управления и повернули за угол, Ливия засмеялась, продела свою руку под локоть Ричарди и сказала:

— Ты видел? Хорошо я сыграла? Похоже, я тоже могла бы служить в полиции.

Комиссар взглянул ей в лицо. Оно было действительно великолепно. Улыбка освещала его черты, умело подчеркнутые легким макияжем. Но дело было не только в красоте и улыбке. В глазах Ливии, когда она смотрела на Ричарди, сиял свет. Ричарди вспомнил свою первую встречу с ней в связи со смертью ее мужа. Тогда ее взгляд был затуманен болью и сожалением. Этот взгляд, в котором отражались боль и горе, был ему знаком, потому что так смотрят и живые, и мертвые. Потом взгляд Ливии стал меняться, особенно когда рядом с ней находился он. Постепенно туман исчез из глаз Ливии, и сейчас она была похожа на девочку, которая только что получила то, чего желала.

— Но как ты решилась прийти сюда? Как узнала, что в это время еще застанешь меня в кабинете?

Она опять засмеялась:

— Ты же всегда работаешь допоздна! Ты разве не помнишь, что сам сказал мне об этом? А чтобы не ошибиться, я пришла в семь часов.

— В семь? Да ведь уже больше девяти! И что ты делала все это время?

— Два раза прочла номер «Доменика дель Коррьере» трехнедельной давности. Кроме него, в зале ожидания при проходной были только протоколы и регистрационные журналы. И немного поболтала с твоим дежурным. Правда, говорила только я: когда он начинал отвечать, смущался и сбивался с мысли.

— Могу себе это представить! Ты явно не из тех людей, с которыми бедный Капеццуто разговаривает каждый день. И все-таки я повторяю свой вопрос: как ты оказалась здесь?

Теперь они шли по улице. Ливия продолжала улыбаться. Ее веселье и красота привлекали к ней и Ричарди взгляды прохожих.

— Если хочешь быть невежливым, будь: сегодня волшебная ночь, — заявила она. — Ты когда-нибудь видел столько звезд? Я не позволю тебе испортить мне настроение. Я решила похитить тебя на один вечер. А поскольку я знаю, что ты никогда не придешь ко мне, я сама пришла к тебе. Я хочу увести тебя в красивое место и выпить чего-нибудь шипучего, хочу смотреть на тебя и хочу, чтобы ты смотрел на меня, хочу смеяться и хочу, чтобы ты смеялся. Покорись мне!

Ричарди взглянул вверх. Действительно, в небе сияли тысячи звезд. Ночной воздух был нежен: горячий ветер унес часть сырости. «А почему бы и нет? — сказал себе Ричарди. — Ты ведь хотел быть с ней не таким грубым, если встретишься снова». Его мысль полетела со скоростью стрелы: на Энрику, потом на молодого мужчину, шептавшего ей что-то, и, как стрела, описавшая круг, вернулась к его ногам.

— Хорошо, — сказал Ричарди. — Я уступаю насилию. Но не будем сидеть допоздна: у меня завтра длинный рабочий день.

— И трудный. Точно такой же, как все другие, — договорила за него Ливия. — Не волнуйся: я отниму у твоего сверхсекретного расследования не больше двух часов — только время на то, чтобы что-нибудь съесть.

Ресторан, куда они пошли, располагался у самого входа в галерею. В него заходили певцы после спектаклей в театре Сан-Карло. Было странно, что Ричарди, живший в Неаполе и работавший поблизости, не знал об этом месте, а с Ливией, которая жила за шестьсот километров отсюда, хозяйка ресторана поздоровалась как с доброй знакомой.

— Я пару раз пела в Неаполе, — объяснила Ливия, освободившись из объятий хозяйки.

Для Ричарди это был странный вечер. Все сидевшие в ресторане мужчины — те, кто пришел с женщинами, и те, кто был без спутницы, — смотрели на Ливию. Комиссар почувствовал направленные на него волны зависти, и это было приятно: хоть однажды кто-то жаждет быть на его месте.

Они ели свежую рыбу из залива. Хозяйка, которая была и поварихой, рассказала им о рыбаке, который каждую ночь выходил в море специально для того, чтобы снабдить рыбой ее ресторан, и о том, как трудно готовить рыбные блюда: надо подбирать рецепт в зависимости от того, какую рыбу ей доставили, а двух одинаковых уловов не бывает. Потом она спросила у Ливии, кто такой Ричарди и какая у него профессия, как будто его не было рядом. Ливия сказала, что ее спутник — музыкант из оркестра, профессор музыки, и Ричарди был благодарен ей за этот ответ. Пока эта прекраснейшая женщина со смехом рассказывала ему забавные случаи из своей певческой карьеры, он даже попытался представить себе, как бы он жил, если бы слова Ливии были правдой — если бы он играл на скрипке или виолончели. Его жизнь была бы обычной. Ему с трудом хватало бы денег до конца месяца, ботинки у него были бы дырявые, но в его душе не жила бы боль и с ним не разговаривали бы мертвецы на каждом углу каждой улицы.

Он мало участвовал в разговоре: случаи из его жизни были не такими, чтобы о них можно было рассказать за столом. Но он никогда бы не поверил, что ему может быть так уютно. Нежный и музыкальный смех Ливии ударял в голову сильней, чем холодное белое вино, которое было подано к рыбе.

В ресторан вошли два бродячих музыканта, из тех, которые поют, сами аккомпанируя себе, и оживляют вечера в таких местах, как это. Один был с гитарой, другой с мандолиной. Их умелые руки виртуозно ласкали инструменты. Песни, голос города, будили спящие души, поднимали на поверхность давние чувства. Хозяйка ресторана принялась настойчиво просить Ливию спеть. Та долго сопротивлялась, отказывалась с улыбкой, но потом уступила. Пристально глядя большими черными глазами в зеленые глаза Ричарди, она пропела первый куплет из «О соле мио». Произношение у нее было совсем не неаполитанское, и песня была мужская. Но ее голос, контральто, был таким же горячим, и даже горячей, чем воздух с моря, и в конце концов зал разразился бурными аплодисментами.

Они ушли из ресторана уже после полуночи. Поздний час, долгий день и новые чувства кружили голову Ричарди. Он наблюдал за собой со стороны, словно из окна. Ему не удавалось избавиться от ощущения, что он делает что-то плохое Энрике, и это было скверное чувство. Но Ливия каким-то образом ослабила тиски, сжимавшие его желудок. «Если так должно быть, пусть так и будет», — мелькнула в его сознании смутная мысль.

А Ливия чувствовала счастье, какого не испытывала уже много лет. Вытаскивать Ричарди из его скорлупы было все равно что искать алмазы — дело трудное, но доставляет много удовольствия. Она видела в его глазах новый блеск — не все время, но иногда. Она знала, что нравится Ричарди, однако догадывалась, что на ее пути есть препятствие. Что-то мешает Ричарди полностью открыться перед ней. Ливия, пустив в ход свою хитрость, заставила Ричарди рассказать ей о себе и своей семье. Ее предположение подтвердилось: у него не было другой женщины. Точней, ее не было в жизни мрачного комиссара, но интуиция ясно подсказывала Ливии, что в его сердце есть какая-то женщина.

«Не беда, — подумала Ливия. — Как она вошла в сердце, так может и выйти. Нужно только открыть дверь и занять ее место».

Теперь Ричарди провожал ее в гостиницу. Ливия, повиснув на его руке, наслаждалась ночью. Темнота окутала площадь Плебисцита, колонны и статуи древних королей. Единственным звуком в этой ночи был стук каблуков Ливии по большим камням. Она прочла надпись над входом в церковь. Ричарди стал объяснять ей, что церковь была построена по обету, который дал один из королей, в благодарность за то, что в городе прекратилась чума. И в этот момент в переулке, выходившем на площадь, несколько темных силуэтов отделились от остальных теней.

Ричарди смотрел на надпись и переводил ее Ливии, поэтому не сразу заметил их. Но вдруг пальцы молодой женщины крепко сжали его руку выше локтя. Он повернулся вовремя и успел увидеть четырех человек, которые окружали его. Их лица невозможно было разглядеть: было слишком темно, однако внимание комиссара полиции привлекла их помятая одежда, охотничьи сапоги, но прежде всего — палки, которые они держали в руках.

Ливия невольно застонала. Один из четверых выругал ее и приказал молчать. Ричарди встал перед ним и без страха посмотрел ему в глаза. Противник сделал шаг вперед и дал ему пощечину — всего одну. Когда он поднимал руку для нового удара, а остальные трое приближались, Ричарди твердым голосом произнес, словно читая наизусть стихотворение:

— Шуты, паяцы! Вы всего лишь четыре шута. Четыре на одного, позор, позор, шуты, паяцы!

У кого-то из четверых вырвался глубокий вздох, словно от удара в область желудка. Нападавшие переглянулись и отступили. Один бросил палку, повернулся и кинулся бежать. Еще двое почти сразу помчались вслед за ним. Последний — тот, кто ударил комиссара по щеке, — сказал:

— Осторожно, Ричарди! Следи за тем, где гуляешь по ночам и что говоришь. Если не будешь осторожным, в следующий раз у нас будут не палки, а ножи.

Договорив, он тоже убежал.