Ты одна на кухне. Ты ждешь. И знаешь, что он может больше не вернуться. Ты учла и это.

С тех пор, как увидела, что он дал ей пощечину, ты знаешь, что он ушел один. Ты знаешь, куда он отправился и что там делал. И знаешь, что согласно логике он первый, кого заподозрят.

Бурлит вода в кастрюле. Жарко, очень жарко. На лбу, над верхней губой образуются крупные капли пота, и ты вытираешь их носовым платком раньше, чем они успевают скатиться вниз и испортить тебе макияж.

Ты оделась как обычно: ты хочешь, чтобы он увидел тебя опрятной в случае, если вернется. В случае, если его отпустят. А если нет, он сам этого желал, сам этого искал. Будет естественно, если он так кончит — ты всегда это знала.

Поэтому сейчас ты сидишь и ждешь. Это ожидание — не первое: много других ночей ты притворялась, что спишь, а на самом деле напрасно напрягала слух в надежде услышать, как поворачивается ключ в замке. Много раз ты час за часом молилась, надеясь на возвращение, которого не было. Но это ожидание не такое, как те.

Оно другое, потому что, вернется он или нет, сегодня наступил новый день.

Ричарди нарушил молчание, наступившее после вызывающего утверждения журналиста.

— Почему вы поссорились?

— Я уже сказал вам почему, — улыбнулся Капече. — Это была ссора влюбленных. Из-за ревности. Вы знаете, что такое ревность, комиссар? Полагаю, нет. Вы ведь известны своим одиночеством, верно? У вас нет ни жены, ни невесты. Думаю, нет и друзей. Да, конечно, вы мне уже сказали, что мы сейчас говорим не о вас. Я говорил вам о ревности. Ревность — чудовище с зелеными глазами, пожирающее того, кто его породил. Это написал один английский поэт — тот, кого нам скоро уже не позволят читать. Что ревность — чудовище, это верно. Но что ее порождает тот, кто ее испытывает, — неверно. Адриана была красива, очень красива. О ее красоте трудно судить по фотографиям, которые вы могли видеть, и даже по тем жалким остаткам ее тела, которые вы обнаружили. Я не хочу знать, что с ней сделали; не рассказывайте мне, как она выглядела. Я знаю про выстрел из пистолета. И больше ничего не хочу знать.

Комиссар не собирался выслушивать рассуждения журналиста о литературе.

— По какому же поводу произошла эта, как вы ее назвали, ссора?

Капече немного помедлил, потом сказал:

— Из-за какого-то мальчишки, который пришел в театр со старой каргой. Мальчик на содержании — а может быть, ее внук; кто он, я не знаю, и это меня не интересует. Он глядел на нее — на Адриану. Я в это время притворялся, будто смотрю спектакль, но не терял мальчишку из виду. Заметив его взгляд, она стала отвечать ему тем же — один раз, второй, третий. А потом улыбнулась ему. Вы не представляете, какой красивой она была, когда улыбалась. Она играла с мужчинами, как кошка с мышью, развлекалась этим, а свою красоту использовала вместо когтей.

Тон голоса Капече изменился: он снова проживал тот вечер в театре. Мышца под челюстью дрожала, не подчиняясь его воле; правая рука то сжималась в кулак, то снова разжималась. «Такой человек способен на все», — подумал Майоне.

— И как вы реагировали? — спросил Ричарди.

— Я терпел, пока мог, а потом не выдержал и взорвался. Ревность — злой зверь, комиссар. Она кусает человека где-то позади желудка. Ее челюсти давят как тиски и не дают ему передышки. Это физическое ощущение.

Бригадиру показалось, что Ричарди побледнел. Комиссар дотронулся ладонью до своего пиджака — чуть ниже груди. «Может быть, у него расстройство пищеварения», — подумал Майоне.

— Но я никогда не смог бы причинить ей зло, — продолжал Капече. — Я знаю, эти слова звучат нелепо, я готов был задушить ее. И все-таки никогда не смог бы причинить ей зло. Не знаю, сможете ли вы мне поверить, но это правда.

А комиссар хотел услышать другое: он желал узнать про кольцо. В его ушах звучал голос мертвой герцогини — звучал так ясно, как будто она говорила ему на ухо: «Кольцо, кольцо, ты снял кольцо. У меня не хватает кольца».

Поэтому он спросил:

— И что же было дальше?

— Мы стали спорить. Я спросил у нее, почему она так себя ведет; она засмеялась. Смеялась надо мной при этом мальчишке, при всех. Чем дольше она смеялась, тем сильней становился мой гнев. И тогда я ударил ее по лицу. Я дал ей пощечину, вот так. — Журналист взмахнул рукой, изображая удар. — Она перестала смеяться и посмотрела на меня с ненавистью. И я снял с ее руки кольцо и ушел.

— Какое кольцо?

Капече стал смущенно шарить руками в карманах, потом вынул из жилетного кармашка золотое кольцо с маленьким бриллиантом и положил его на стол.

— Эта вещь недорого стоит. Но это был знак любви — маленький подарок, который я ей сделал, когда мы… познакомились, по одному особому случаю. Я сказал ей, что она недостойна этого кольца, и сорвал его с нее. Думаю, что сделал ей при этом больно.

Ричарди не сводил глаз с лица Капече и старался понять, главным образом, не слова, а чувства этого человека, который испытывал то любовь, то ненависть.

— Что вам известно о том, как ее убили? Вы говорили о выстреле в голову, но это знают все. При вашей профессии вы, несомненно, знаете и другие подробности. Как, по-вашему, это произошло?

Капече смотрел перед собой невидящим взглядом и молчал. Затем он заговорил тихо и не очень разборчиво.

— Когда я начинал, эта профессия была другой. Совсем не похожей на ту, какая она сейчас. Более не похожей, чем вы склонны считать. Можно было рассказывать, можно было комментировать. Журналист вел свое расследование, и ему разрешалось говорить о том, что он делал. Иногда он сотрудничал с полицейскими. Потом было решено, что мир чист и в нем больше нет преступлений. Так решили в своих кабинетах люди, которые совершенно не знали действительности. В начале двадцать шестого года нам всем прислали по телеграфу постановление — мы называем его «циркуляр». Никто не отнесся к нему серьезно. Я помню, как мы в редакции смеялись над ним до слез — пока не получили распоряжение о «демобилизации уголовной хроники». Как будто можно, сидя у телеграфа и постукивая кончиком пальца, уничтожить мрак в человеческих душах. Через три года, в сентябре двадцать восьмого, нас — всех директоров и главных редакторов — вызвал к себе префект и сказал, что с этого дня циркуляр от двадцать шестого года будет применяться с максимальной суровостью. Я в точности помню его слова: «Особенно строго будут караться сообщения о самоубийствах, любовных трагедиях, случаях насилия и так далее. Такие новости могут оказывать вредное влияние на слабые или ослабшие души». Вы понимаете, что это значит? Все, что происходит вокруг, все, что вы видите с утра до вечера, больше не должно существовать для газет.

Ричарди не понимал, какое отношение это имеет к убийству Адрианы.

— И что потом? — спросил он.

Капече взглянул на него покрасневшими глазами, как учитель на ученика-тупицу.

— Что было потом? Потом работа в газете стала уже не моей работой. Я должен был писать только о празднике у баронессы такой-то и о визитах правителей, рассказывать о спуске на воду корабля или о перелете гидроплана. Это уже не была моя профессия. Но я не умею делать ничего другого, поэтому продолжал работать, хотя и неохотно. Потом я встретил Адриану и снова полюбил жизнь. Я рассказал вам все это, чтобы объяснить, что мы больше не можем узнавать подробности совершенного преступления, вести расследование, видеть, как кто-то убил кого-то. Но в этот раз, поверьте мне, я благодарю за это Бога. Мне и без того придется нести в душе тяжесть того, что не проводил ее домой и что дал ей пощечину. — Журналист посмотрел на свою ладонь так, словно видел ее в первый раз. — Вы понимаете? В последний раз эта рука коснулась ее, чтобы дать ей пощечину!

И Капече заплакал навзрыд. Майоне и Ричарди переглянулись. Каждый из них различил в этом плаче те чувства, которые в этот момент причиняли боль ему самому.

Когда журналист овладел собой, Ричарди мягким тоном спросил его:

— Извините меня, Капече, но вы должны понимать, что я обязан задать вам этот вопрос. Есть ли у вас револьвер?

Капече поднял голову и вызывающе посмотрел на комиссара.

— Сначала вы должны меня арестовать, Ричарди. Если я подозреваемый, сначала арестуйте меня. Я не отвечу вам на этот вопрос и не буду отвечать на другие. Берегитесь: я знаю ваши методы! У меня есть оружие, но не то, о котором думаете вы. Я могу разорвать вас в клочья одной статьей. А сейчас убирайтесь отсюда. Я хочу напиться и уснуть.

Ричарди и Майоне медленно шли по улице, согнувшись под тяжестью своих мыслей. Допрос Капече глубоко взволновал обоих. Первым нарушил молчание бригадир:

— Комиссар, я не знаю, как быть. Мне ужасно жаль этого человека, но должен вам сказать честно: по-моему, он из тех, кто может сойти с ума от боли. Я видел таких — отцы семейства, хорошие люди, но слишком чувствительные и к добру, и к злу.

— Верно, такой он и есть. Он явно хороший человек. Но это человек, который может сделать глупость, если унижен или если считает, что теряет что-то дорогое ему. Под конец он бросил нам вызов, но лишь от отчаяния.

Майоне засунул палец себе за воротник, пытаясь немного освежиться.

— Да, трудно нам сейчас работать, комиссар. Этот идиот Гарцо нам угрожает, Капече угрожает, сын герцога, который возится с растениями на террасе, нам угрожает. А сами мы не можем пригрозить никому, и даже попадем в беду, если это сделаем.

Ричарди кивнул и ответил:

— Но мы все равно постараемся работать. Будь добр, пройдись по кабакам и узнай, не заметил ли кто Капече, когда тот напивался. Может быть, он где-то уснул и его видели, тогда мы сможем больше не думать о нем. Если нет, получим разрешение на обыск и поглядим, нет ли, случайно, у него в редакции или дома «беретты» калибра 7,65.

— Совершенно верно, комиссар. К несчастью, в кабаках не только пьют, там еще и едят. А я в последнее время, если прихожу туда, где едят, становлюсь нервным. Кроме того, герцогский сын-садовод мне тоже кажется сумасшедшим. Может быть, у него есть «беретта». Или нет?

Ричарди бросил взгляд на бригадира и заметил:

— Из-за этого отказа от еды ты рано или поздно убьешь кого-нибудь. И кончится тем, что именно мне придется послать тебя на каторгу.

Майоне горько усмехнулся:

— Каторжник ест больше, чем я сейчас ем у себя дома, комиссар. Можете даже посадить меня на хлеб и воду!

— Насчет герцогского сына ты прав, — сказал Ричарди. — И не думай, что, когда Гарцо кричит на меня, я его боюсь. Если мы должны раскапывать дальше это дело, то я в первую очередь хочу знать, был ли сын герцога дома в тот вечер. Может быть, он вернулся домой через минуту после мачехи. Тогда был праздник, мы о нем уже говорили. Значит, если была ссора, ее мог никто не услышать. Ладно, завтра мы это выясним. А сейчас пойдем домой — уже поздно, но до сих пор жарко. Мне даже есть не хочется.

— Везет вам, комиссар. А я от жары еще больше хочу есть, — развел руками Майоне. — Тогда спокойной ночи, и до завтра.