Полицейские и экономка вышли из комнаты больного, и Ричарди попросил Кончетту пойти узнать, не может ли сын герцога принять их сейчас. Друзья ждали ее возвращения в прихожей, в обществе призрака герцогини, который без конца повторял свое заявление о пропаже кольца.

Ричарди, пряча руки в карманах, смотрел из окна на двор особняка, молчал и думал. Благодаря своей высоте здание укрывало тенью значительную часть двора, в том числе роскошную клумбу из разноцветных гортензий. Прятался убийца в одном из множества труднодоступных закоулков или вошел сюда вместе с герцогиней, когда она вернулась домой?

Однако часть его мыслей была занята другим. Слова герцога заставили Ричарди задуматься о себе и о своей жизни. Человек умирает в тот момент, когда он больше ничего ни для кого не значит. Эти слова оставили в его душе глубокий след. Он думал о Розе и ее чрезмерной материнской заботе; о Майоне и о недосказанных, но откровенных признаниях, которые они в грубой форме делали друг другу; о докторе Модо, о колючих иронических замечаниях и едких изящных насмешках, которыми они обменивались, и о том, как они порой выпивали вместе по стакану пива; думал о своей матери, о ее молчаливой любви и усталой улыбке.

«А я — живой? — спросил он себя. — И если нет, то когда я умер?» Из окна он увидел внизу Шарру, который состригал сухие листья с растений на клумбе. Недалеко от привратника ссорились из-за чего-то все те же двое детей. Девочка, старшая из них, прятала что-то под курткой — должно быть, съедобное. Маленький человек с длинными рукавами то и дело поворачивался к детям и делал вид, что сейчас погонится за ними, а потом, улыбаясь, возвращался к своей работе. «Этот явно еще жив, — подумал Ричарди. — А женщина, которая стоит сзади него, — нет. В том, как она склонила голову, видна огромная боль существа, оторванного от жизни».

По непонятной причине он подумал об Энрике. Кто тот мужчина, который с улыбкой шептал ей что-то на ухо? Этот человек не такой, как он, не приговорен к одиночеству. Невидимые тиски снова сжали комиссару желудок. К этому ощущению он уже тоже начал привыкать.

Бесшумно подошла Кончетта и позвала его и Майоне: молодой хозяин готов их принять.

***

В кои-то веки ты заботишься о себе самой. Ты вымыла волосы в большом тазу, который хранишь в служебной комнатке при спальне. И ополоснула их из кувшина водой, которую подогрела в кастрюле на кухне, чего не делала уже давно. Теперь ты их расчесываешь щеткой перед зеркалом, этого тоже давно не случалось. И ты задаешь себе бесполезный вопрос: не сделать ли перманент? Теперь, когда волосы вымыты и лежат свободно, они уже не безобразные и не тусклые. Они сияют новым блеском. Может быть, лучше их завить, чем собрать в пучок на затылке, как всегда?

Твой взгляд тоже стал другим. Ты спрашиваешь себя, что это за перемена. Что в нем нового? Может быть, это начало улыбки.

Может быть, ты хочешь быть готовой, когда тебя найдут.

На лестницах особняка, благодаря толщине его стен, было прохладно. Майоне, который даже здесь все-таки задыхался и потел, спросил, обращаясь к широкой спине шагавшей впереди него Кончетты:

— Здесь столько пустых комнат. Как же получилось, что сын герцога перебрался на верхний этаж?

Кончетта ответила тихо, словно была в церкви:

— Молодой хозяин переселился сюда десять лет назад, после смерти своей матери. Ему нравятся растения, он держит их на террасе и хочет жить рядом с ними. И ему там удобно — там две большие комнаты.

— Есть ли туда прямой доступ из комнат на первом этаже? — спросил Ричарди. — Или он обязательно должен идти по лестнице?

— Да, обязательно по лестнице.

Они дошли до лестничной площадки, на которую выходила маленькая деревянная дверь.

— А здесь кто живет? — спросил Майоне.

Но еще до того, как Кончетта успела ответить, дверца открылась. Из нее вышел мальчик, сходство которого со служанкой Мариуччей было очевидно с первого взгляда. В руке он держал книгу, кусок хлеба и помидор.

Майоне бросил злобный взгляд на его полдник и сам ответил на свой вопрос:

— Разве можно ошибиться? Семья Шарра. Ты их старший сын, верно?

Ребенок, оробевший при виде полицейской формы, молча кивнул. Майоне ожидал, что он вот-вот заплачет: так он был похож на мать.

— Конечно да, — подтвердил мальчик. — Шарра Винченцо, к вашим услугам. Я иду на внеклассные уроки.

— Так иди! У тебя не устают челюсти от того, что ты постоянно жуешь? Шагай дальше!

Пока мальчик уходил, Ричарди смотрел на бригадира и качал головой.

— Тебе вредно поститься: с тобой стало невозможно разговаривать.

«Вот как! — подумал Майоне. — Если комиссар прав, он сам постится с тех пор, как родился на свет».

На площадку вышла Кончетта, которая за это время успела войти внутрь и доложить о них.

— Прошу вас, входите, — объявила она. — Нужная дверь в дальнем конце. Я буду ждать вас внизу, в доме.

Они прошли через большую комнату, где царил беспорядок. Это было что-то среднее между гостиной и библиотекой. Письменный стол внушительного размера был весь завален книгами — некоторые были закрыты, другие открыты — и одиночными листками, которые были исписаны мелким наклонным почерком. Одну из стен полностью занимал стеллаж из темного дерева, переполненный книгами. Еще здесь были два кресла, между ними столик, на нем — граммофон с трубой и рядом на полу несколько пластинок на 78 оборотов. Другой низкий столик, на нем бутылка с чем-то спиртным и несколько грязных пустых бокалов. Похоже на место, где один или несколько человек занимаются всем, что заполняет их день, — работой, развлечениями, отдыхом, — и куда редко разрешается войти тому, кто должен наводить здесь порядок. Через полуоткрытую дверь-окно в комнату проникали свет и сильный запах цветов.

За этой дверью кто-то посвистывал. Ричарди и Майоне переглянулись и направились к ней.

— Можно войти? — спросил бригадир.

Свист оборвался, и низкий музыкальный голос ответил:

— Прошу вас, входите. Я здесь, на террасе.

Терраса оказалась поразительной. Это было что-то вроде чуда. Растения всех видов и сортов задерживали своей листвой лучи солнца, которое уже поднялось на максимальную высоту. Здесь не было только деревьев, хотя некоторые лианы имели довольно толстые стволы. Ричарди плохо знал ботанику, но вырос в сельской местности, в полях и садах. Поэтому он понял, какая огромная любовь нужна, чтобы создать этот хитроумно устроенный и только по виду дикий сад. Тот, кто ухаживал за этой оранжереей под открытым небом, явно посвящал заботе о ней очень много времени и был этим сильно увлечен.

Из угла террасы навстречу полицейским вышел молодой мужчина лет тридцати, приятный на вид. Рукава его белой рубашки были закатаны выше локтя, что позволяло видеть тонкие смуглые руки. Под крючковатым носом — тонкие усики. Черные волосы с пробором посередине аккуратно уложены. Он подал полицейским руку, широко и искренне улыбнулся и сказал:

— Рад познакомиться. Я Этторе Муссо.

— И мы рады знакомству с вами, герцог. Я бригадир Майоне из управления полиции Неаполя, а это мой начальник, комиссар Ричарди. Примите соболезнования по случаю вашего горя.

Молодой человек изумленно посмотрел на них, словно не понял, о чем говорил Майоне. А потом рассмеялся:

— Ну, это слишком! Простите меня, синьоры, но это действительно смешно! Мое горе, вы сказали? Соболезнования?

Майоне озадаченно взглянул на Ричарди, но тот смотрел на Этторе. Выражение лица комиссара не изменилось. Закончив смеяться, сын герцога заговорил снова:

— Извините меня. Мое поведение совершенно непростительно. Прошу вас, садитесь. Выпьете что-нибудь? Или, может быть, закусите?

Сказав это, он сам сел на один из трех стульев из кованого железа, которые стояли возле облицованного плиткой столика. В центре столика стояли кофейник и блюдо со сладкими булочками и джемом. Виноватым тоном Этторе объяснил:

— Это поздний завтрак. Боюсь, вчера я лег спать очень поздно, потому что проснулся лишь недавно. Чем я могу вам помочь?

Полицейские тоже сели. Этторе Муссо вел себя доброжелательно, и это место было приятным. Недавно политые растения укрывали сидящих своей тенью, выделяли влагу и приносили прохладу. Ричарди заметил, что в углу, где стоял столик, нет насекомых, хотя в остальной части террасы слышно их жужжание. Этторе угадал его мысль и сказал:

— Браво, комиссар! Вы это заметили? Чтобы вокруг вас не было насекомых, достаточно знать, какие растения посадить там, где вы решили проводить время. Нужно не сажать рядом цветы: на расстоянии они тоже красивы, и запах все равно долетает сюда.

Разговаривая, он взял с блюда булочку, намазал ее джемом, теперь откусывал от нее и с удовольствием жевал. Майоне почувствовал, что симпатия, которую он инстинктивно начал чувствовать к Этторе, теперь исчезла.

Наконец заговорил Ричарди:

— Не могу ли я спросить вас о причине вашего смеха, герцог? Я не заметил ничего смешного в словах бригадира. Может быть, в этом виновато мое плохое чувство юмора.

Этторе промолчал. А потом засмеялся снова — так, что на столик посыпались крошки булки.

— Нет, оно не виновато. Извините меня еще раз. А причина смеха проста: известие о смерти… жены моего отца было, возможно, лучшей новостью, которую я услышал за последние годы. Вот почему мне было смешно слышать от вас все эти слова соболезнования.

Ричарди посмотрел ему прямо в глаза, желая убедиться в истинности того, что услышал.

— Как же так? Известие о смерти, к тому же насильственной смерти, еще молодой женщины. Как это может быть хорошей новостью, герцог?

Этторе шевельнул рукой, словно отодвинул от себя движением ладони ненужную вещь.

— Очень прошу вас, комиссар, называйте меня Этторе или Муссо, но без титулов. Поверьте мне, они для меня — что-то очень далекое. Вы спросите, как это могло случиться? Проще простого: я ненавидел эту женщину. Ненавидел всем сердцем и всей душой. Разве я не говорил вам об этом?

На какое-то время наступила тишина: всем было неловко. Этторе, используя паузу в разговоре, спокойно продолжал есть свой завтрак и пить изящными глотками кофе. Бригадиру и комиссару казалось невероятным, что этот человек на следующий день после того, как в его доме произошло убийство, так искренне признался в ненависти к жертве этого преступления. Оба решили, что у него, должно быть, есть железное алиби.

— Могу я спросить вас, где вы находились в ночь с субботы на воскресенье между двенадцатью и двумя часами? — задал вопрос Ричарди.

Снова — сосредоточенность и молчание. Этторе вытер рот салфеткой, встал и потянулся. Потом он подошел к щели в изгороди. Через эту щель была видна площадь, почти пустая, только кучка детей играла там, не обращая внимания на жару и солнце.

— Этот город — странный город. Он сдавлен, зажат между морем, холмами и горами и продолжает расти не расширяясь. Улочки становятся уже, особняки выше. Один этаж нарастает над другим, все больше и больше этажей, потому что дома не могут встать далеко друг от друга. Из-за этого мы постоянно контактируем друг с другом и не знаем покоя. Никто не остается один.

Хотите знать, почему я ее ненавидел? Очень просто. Потому что у нее не было ничего общего со мной, с моим слабым отцом и прежде всего с моей матерью, память которой она оскверняла одним своим присутствием. Вот почему.

Его голос не изменился: все тот же веселый тон, все та же интонация легкой беседы. Как будто он говорил о погоде или растениях.

— Она проникла в наш дом путем обмана. С помощью обмана она очаровала моего отца, с помощью обмана находила себе друзей и любовников. Она завладела нашим именем и надела его на себя, как платье. И ей было наплевать на тех, кто много столетий носил это имя до нее. Вот почему я больше не пользуюсь им. Она опозорила всех нас своей долгой и открытой любовной связью — и даже приводила в этот дом своего любовника, человека женатого и имеющего детей.

После этих слов наступила тишина, которую нарушали только крики детей и лениво летавших в небе чаек. Ричарди подумал, что Адриана Муссо ди Кампарино, какой бы она ни была, сейчас лишь плохо заштопанное старое платье на столе в морге. От нее остался лишь состоящий из тумана призрак, который виден только ему, повторяет бессмысленную фразу и истекает кровью через дыру в середине лба.

— Где вы были в субботу ночью? — повторил он.

Этторе продолжал говорить, как будто не услышал его вопроса:

— Вы понимаете, что любой на моем месте ненавидел бы ее. Я переселился сюда, наверх, чтобы не видеть ее. Отсюда я смотрю на этот город, на тех, кто в нем живет, и на мои растения и много узнаю. Наше время несет в себе зародыш будущего, комиссар. Это время люди запомнят навсегда. Судьба велит нам действовать, и это ясно всем. Хватит читать, смотреть, слушать радио! Дети, которых вы видите там, внизу, не знают об этом, но найдется человек, который поведет их к солнцу, и они станут хозяевами истории. Они живут как маленькие зверьки, и так же проводят свою жизнь их отец и мать, которые не способны даже понять, живут они или умирают. Но они должны находиться на своем месте. Достаточно, чтобы каждый был на своем месте. Чтобы каждый исполнял свою роль. В завтрашнем мире не будет места для обмана, а значит, и для таких женщин, как покойная жена моего отца, которую я не оплакиваю.

Майоне молчал, чувствуя, как его лоб под фуражкой покрывается потом. Он думал о том, что теперь люди уже не стыдятся говорить о некоторых вещах даже перед двумя незнакомцами. И о том, что из-за формы, в которую они одеты — по крайней мере, одет он, — такие люди, как Муссо, думают, что он и комиссар тоже фанатики режима. И о том, что вся эта бессмысленная болтовня — попытка отвлечь внимание комиссара от вопроса, который тот задал, но комиссар, конечно, не даст себя отвлечь.

— Синьор, я задал вам вопрос. Прошу вас, ответьте мне, — напомнил Ричарди.

Этторе повернулся к комиссару и взглянул ему в лицо. Теперь сын герцога уже не улыбался.

— К сожалению, ее убил не я, если это то, что вы желаете узнать. Я должен был бы это сделать и мог сделать тысячу раз за эти десять лет. Бог знает, что я этого хотел. Но я не убил ее — может быть, из-за страха, а может быть, наоборот, проявил этим мужество, не знаю. И если она умерла в ночь с субботы на воскресенье, то я не был дома, когда она умерла. Я вернулся домой на рассвете и сразу прошел сюда.

Майоне казался полусонным: таким он выглядел всегда, когда был полностью сосредоточен.

— Извините меня, — заговорил он. — Я хотел бы задать вопрос. Есть ли у вас пистолет? И не известно ли вам, есть ли он у вашего отца? Короче говоря, есть ли в доме оружие?

— Нет. Никакого огнестрельного оружия в этом доме нет. Я хорошо помню, что где-то должна лежать сабля: мой отец когда-то был офицером. Но пистолета нет.

После этих слов наступила тишина. Даже насекомые на мгновение перестали жужжать.

— А где вы провели эту ночь? — спросил Ричарди.

Этторе выдержал взгляд его прозрачных глаз и ответил:

— Это не касается вас, комиссар. Если у вас нет других вопросов, я должен вернуться к моим растениям. До свидания.

Снова проходя через комнату, Ричарди заметил в ней большую пожелтевшую, раскрашенную от руки фотографию в рамке. Она висела на почетном месте над письменным столом. Это был портрет пожилой женщины. Взгляд у нее был гордый, нос крючковатый, как у Этторе, и такая же, как у него, линия рта. В сложенных под грудью руках она держала молитвенник.

На безымянном пальце левой руки можно было рассмотреть золотое кольцо с гербом.