Джулио Коломбо завязывал галстук перед зеркалом. Он, несомненно, был в ярости, и хуже всего было то, что ему не на кого было наброситься, кроме себя самого.

Когда он в тот вечер вернулся домой и его Энрика, как всегда, вышла ему навстречу, взяла у него шляпу и трость и крепко поцеловала его в лоб, у него не хватило смелости взглянуть ей в лицо. Все время пути он старался убедить себя, что сделал то, что сделал, на благо своей дочери, и все же не мог избавиться от крайне неприятного ощущения, что вместо добра причинил ей зло.

Дело было вот в чем: утром того же дня жена пришла к нему в магазин и решительно заявила ему, что нужно что-то сделать, чтобы избавить Энрику от ужасной судьбы — нищеты и одиночества. Джулио был уверен, что жена преувеличивает, но не нашел в себе сил возразить и дал ей себя уговорить.

В нескольких метрах от его магазина был другой большой магазин, где продавались ткани. Хозяевами этого торгового предприятия были давний друг Джулио, Лучано Фьоре, и жена Лучано, Розанна. Эти супруги, несомненно, были состоятельными людьми. Их единственный сын Себастьяно в двадцать восемь лет все еще был холост из-за того, что его родителям, в первую очередь матери, каждая девушка казалась недостаточно красивой, недостаточно здоровой или недостаточно богатой для него. Джулио подозревал, что на самом деле ни одна девушка не хочет в мужья этого легкомысленного и тщеславного молодого человека, которому так хорошо жилось за спиной родителей, что он не хотел обзаводиться своей семьей. Об этом подозрении Коломбо сказал жене, но та откровенно и прямо обвинила мужа в том, что у него не хватает мужества заняться этим делом. Услышав это, Джулио прекратил разговор, пошел в магазин Фьоре и пригласил Лучано с женой и сыном на ужин, на этот же вечер. Жена друга взяла инициативу в свои руки и с большой охотой приняла приглашение. Она уже давно думала, нельзя ли соединить браком Себастьяно и Энрику, и уже мечтала, что два предприятия объединятся в один огромный магазин шляп и тканей, которым станет управлять ее сын.

Джулио снова спросил себя, почему позволил убедить себя, что должен обмануть свою нежную Энрику.

Майоне снова шел по переулку, где жил, но в обратном направлении — домой. День был длинный и трудный и оказался еще тяжелей из-за ужасной жары, которая не давала людям передышки и теперь, хотя уже стемнело. Он думал о том, что Бамбинелла сказал по поводу Капече, и о том, что любовь ведет людей к страсти, страсть к ярости, а ярость к кровопролитию. Слова Модо, что герцогиня перед смертью получила пощечину, согласовались с рассказом информатора о том, что произошло в театре.

Неумелая попытка аккуратно уложить тело герцогини так, словно она спала, в каком-то смысле было проявлением уважения к ней после ее смерти. Бригадир привык к противоречиям в чувствах убийц, находящихся под влиянием страсти. Сначала они безжалостно убивают, а потом проявляют нежность к своей жертве.

Думая об этом, Майоне вдруг услышал, что его окликнули по имени. Кровь прилила у него к сердцу: бригадир даже слишком хорошо помнил этот низкий музыкальный голос.

— Добрый вечер, Филомена, — ответил он. — Как у вас дела?

Филомена стояла у входа в маленькую узкую улочку, носившую название переулок Фико, под сводом поставленной кем-то по обету часовенки, где сохранился старинный образ Мадонны, написанный на стене.

— Дела мои идут так, как желает Мадонна, бригадир. Как видите, я слежу, чтобы цветы и свечи здесь были в порядке. Иногда я и сама ставлю свечу и молюсь о благополучии тех, кто мне дорог. За вас тоже молюсь: я не забыла о том, как вы мне помогли.

Последние слова она подчеркнула, быстро и нежно проведя рукой по той стороне своего лица, на которой был шрам и которую скрывала тень. Другая половина лица, слабо освещенная уличным фонарем, была такой, какой ее помнил Майоне, — мучительно прекрасной.

— Филомена, мой долг — помогать людям. А в случае с вами это было еще и удовольствием, вы об этом знаете. Мне даже хотелось бы сделать для вас больше. Как дела у вашего сына Гаэтано?

— Спасибо, хорошо. Он уже не ученик. Мастер взял его к себе и говорит, что он хорошо работает. Гаэтано сумел занять место отца Ритуччи — вы ее помните? Это девочка, которая жила рядом с нами, а теперь живет у нас.

Майоне отлично помнил Ритуччу — серьезную девочку с болью и тревогой в глазах. Она была в числе людей, с которыми он случайно встретился во время событий, в которые ввязался несколько месяцев назад. Все началось в одно весеннее утро, когда он неожиданно стал перевязывать кровавую рану, которая изуродовала лицо Филомены. У бригадира на мгновение закружилась голова, когда он вспомнил то новое и сильное чувство, которое испытывал, приходя в гости к Филомене.

— Вы не хотите зайти ко мне поужинать? Я приготовлю вам что-нибудь свежее, может быть, макароны с помидорами и базиликом. Я помню, они вам нравятся — или я ошиблась?

— Спасибо, Филомена, но нет. У меня немного не в порядке желудок, поэтому я предпочитаю сегодня не ужинать.

Женщина в полумраке подошла ближе к бригадиру и всмотрелась в его лицо.

— Рафаэло, здоровы ли вы? Я вижу, вы бледны и утомлены. И вы похудели. Не заставляйте меня волноваться: вы же знаете, что очень мне дороги.

Большей похвалы Майоне не мог бы себе пожелать. Похудел! Ему как будто сказали, что у него выросли крылья и нимб.

— Вовсе я не болен, просто у меня был долгий рабочий день, очень долгий. Может быть, я немного устал.

Филомена озабоченно смотрела на него, слегка склонив голову к плечу. Она была невероятно прекрасна. Внезапно она вытянула руку и ласково провела ладонью по лицу Майоне. Ему эта ладонь показалась прохладной и легкой, как ветер. Майоне быстро приложил руку к козырьку фуражки и выбежал из часовни. Он чувствовал себя подлецом, как случалось при каждой его встрече с Филоменой.

Роза Вальо, няня комиссара Ричарди, была женщиной старой закваски — одной из тех, которые, чтобы выразить свою любовь, готовили любимому человеку что-нибудь поесть. А поскольку она родилась очень бедной, чем больше она кого-то любила, тем сильней ей нужно было его кормить, причем добавляя в блюда приправы. А поскольку больше всего на свете она любила Луиджи-Альфредо Ричарди, готовила для него ужасные блюда, которые могли бы убить быка, если бы какой-нибудь бык осмелился съесть ее запеченные баклажаны с помидорами и пармезаном.

Впервые она увидела своего питомца новорожденным, еще покрытым кровью. Он лежал на руках у акушерки, и его прекрасные зеленые глаза еще были закрыты. Роза держала его на руках раньше его несчастной матери, доброй баронессы Марты, которой уже столько лет не было в живых. Тысячу раз она, трудясь над вязаниьм или стирая одежду, краем глаза следила за его играми лишь для того, чтобы ее питомец не оказался в опасности: ведь он всегда был молчаливым и храбрым.

Она охраняла его тревожный сон и, если он подпрыгивал и бормотал во сне, спрашивала себя, что такое ужасное ему снится. Тысячу раз она целовала его в лоб, чтобы определить, нет ли у него жара, и безошибочно распознавала высокую температуру. После смерти его матери, и даже еще при ее жизни, Роза стала управлять немалым имуществом семьи Ричарди, которым ее питомец совершенно не интересовался. В этой роли она проявила непреклонную твердость. Это она своим крупным неуклюжим почерком писала письма фермерам и испольщикам. Она не упускала ни гроша из доходов своего питомца и все эти деньги откладывала, чтобы отчитаться, когда Луиджи-Альфредо излечится от своей полицейской мании, решит, наконец, быть бароном ди Маломонте и заведет семью.

То, что он не имел семьи, было истинным горем для няни Розы. В ее простом уме было мало твердых убеждений, и одно из них состояло в том, что без детей жизнь не может быть полной. Свою жизнь она посвятила Ричарди, и своим затянувшимся одиночеством он причинял ей больше боли и беспокойства, чем могли бы принести десять детей. Она не могла смириться с тем, что он хотел дать угаснуть своему роду. Зная, что становится дерзкой и навязчивой, она все-таки несчетное множество раз пыталась убедить его ходить в гости и знакомиться с девушками, но в ответ он лишь пожимал плечами и ласково гладил ее по голове. Одно время Роза даже думала, что ее мальчик из тех мужчин, которых не интересуют женщины, но сердце подсказывало ей, что дело не в этом, просто он не чувствует себя готовым. Нужно только, чтобы настало время.

И вот сейчас, после стольких лет, Роза, ставя на стол блюдо макарон, начиненных всевозможными вкусностями, думала, что это время, наконец, пришло. Она обнаружила, что с недавних пор Ричарди не просто выглядывал из окна своей комнаты и смотрел на девушку из дома напротив, а делал легкое движение рукой в знак приветствия. Разумеется, он не знал, что няня видит все происходящее в комнате через щель в двери. Но раз он запирался изнутри, как иначе Роза могла бы знать, что с ним все в порядке?

А девушка (ее Роза видела из своей комнаты) отвечала на его привет легким наклоном головы. «Лед начал таять, а против этой жары никакой лед не выстоит», — подумала Роза и улыбнулась.

Обычно Ричарди начинал чувствовать запах няниной еды с расстояния не меньше двенадцати метров. Комиссар знал, что у него очень тонкий нюх, но все-таки недоумевал: как соседи не протестуют против того, что няня так отравляет воздух. Впрочем, запахи, прилетевшие из его дома, были все-таки не хуже, чем зловоние гнили, которое жара насылала из соседних переулков. В общем, скрыться было некуда.

Возвращаясь домой после встречи с Модо, он все время пути размышлял над тем, что услышал от врача. Герцогиня была знакома со своим убийцей, это ясно: замок не взломан, ключи лежат в ящике, из множества безделушек, украшающих прихожую, ни одна не сломана. Но борьба все же была: это доказывают следы на теле жертвы. И подушка была с такой силой прижата к лицу герцогини, разумеется, чтобы не дать ей закричать. Может быть, Майоне был прав, когда перед уходом домой сказал, что, по его мнению, убийца сам уложил тело аккуратно — из-за уважения, из-за любви.

Из-за любви. Он видел столько странных и нелепых поступков, совершенных из-за любви! Поглощая ужин под бдительным взглядом няни Розы, Ричарди думал о том, как коварно это чувство. Оно проникает в изгибы мыслей, как инфекция в складки тела, и заражает душу. Он боролся с этой болезнью до сих пор, продолжал бороться и теперь, но не мог избавиться от тревоги. Она становилась все сильней и возникала, когда он думал о своих невинных вечерних свиданиях и о едва заметном приветствии, которым он обменивался с соседкой напротив. Он не смог бы сказать, лучше это или хуже, чем, как раньше, тайком смотреть, как она вышивает. Тогда он любовался девушкой лишь для того, чтобы впитать в себя ее нормальность, как больной пьет целебный настой из трав.

Ричарди ничего не знал о любви. Но если бы ему пришлось говорить об этом чувстве, сказал бы, что любящий должен ограждать от зла того, кого любит, даже если сам несет в себе это зло. Особенно если сам несет в себе зло. Значит, если то, что он чувствует к Энрике — любовь, он должен держать ее вдали от своего проклятия, от жестокой и ужасной боли, которую несет в себе.

Именно поэтому он не приближался к Энрике — не искал способа встретиться с ней, говорить с ней, глядя в глаза или держа за руку. Так продолжалось больше года, пока случай не свел их вместе. И теперь чистое и нежное чувство, которое он проживал на безопасном расстоянии, отравлено запахом кожи. Двадцать три часа в сутки Ричарди хотел вернуться в то время, когда его чувства были неподвижны. Тогда, возможно, он что-то недополучал, но хотя бы успокаивался.

Но один час в сутки Ричарди хотел пролететь расстояние в пять метров, отделявшее его от Энрики, обнять ее и поцеловать тысячу раз. И сейчас этот час наступил.

Он запер за собой дверь своей комнаты и, почти задыхаясь, подошел к окну.

Энрика была в отчаянии и ярости. Ее поймали в ловушку — пригласили гостей, даже не спросив ее совета или мнения. Весь вечер она старалась взглянуть в глаза отцу, но его глаза все время очень внимательно смотрели на все, что угодно, кроме лица дочери. А мать — та прекрасно чувствовала себя в роли хозяйки дома и ни на секунду не прекращала говорить о достоинствах Энрики как домохозяйки.

Друзей отца, мужа и жену, она едва терпела. В этой неудачной супружеской паре жена была стервой со слащавыми манерами и злоупотребляла своим положением главы семейства, а несчастный муж не имел своего лица и почти не имел голоса. Но главной причиной ее ярости был сын этих друзей — глупый, неприятный и невежественный. Он ни на секунду не переставал говорить, а говорить он умел только об одежде, автомобилях и светской жизни, то есть на самые чуждые Энрике темы. Девушка знала, кто устроил все это. Мать, которая много лет твердила о том, что дочь должна найти себе жениха, теперь решила перейти в наступление. Мария постепенно становилась все настойчивей, но Энрика не ожидала, что мать зайдет так далеко — приведет ей жениха в дом и даже не спросит, хочет ли она этого. Воспитание и положение в обществе не позволяли Энрике быть грубой, но никто не мог заставить ее быть любезной. И поэтому за все время обеда, который на этот раз был подан в гостиную, она не произнесла ни слова. Час за часом медленно проходили под непрерывную болтовню этого щеголя, и Энрика еще должна была терпеть от матери постоянные приглашения присоединиться к разговору, а от стервы — комплименты: «какая красивая девушка, какие красивые руки, какая красивая улыбка». Ей это было противно до тошноты.

А сейчас вдобавок ко всему этому она была в отчаянии: было уже десять часов, а гости не собирались уходить. Она не встретится у окна с единственным мужчиной, которого ей было бы интересно слушать — если бы только он с ней заговорил.

Ричарди полчаса смотрел на темное окно кухни, ожидая, не зажжется ли свет. К его разочарованию, которое становилось все сильней, примешивалось немного беспокойства за здоровье Энрики. Она может не прийти на свидание только по важной причине, например из-за болезни, — в этом он был уверен. И ему было больно, что он не может ничего узнать. Уже потеряв надежду и собираясь идти спать, он краем глаза увидел пятно света в углу дома напротив: в другой комнате семьи Коломбо горела лампа. Ричарди захотел увидеть, кто находится в комнате и что там происходит. Одна часть его души пришла в ужас при мысли, что он будет подглядывать за жизнью чужой семьи, как последний сплетник, но другая часть легко победила эту.

Оправдывая себя тем, что лишь желает узнать, здорова ли Энрика, он быстро вычислил, из какого окна его дома лучше всего видна освещенная комната, и в смятении понял — из окна комнаты няни.

Роза уже помолилась святым и была готова идти спать. В ночном чепце, под который она убирала волосы, в длинной ночной сорочке, застегнутой на пуговицы от горла до ступней, няня комиссара уже натягивала на себя простыню, когда услышала стук в дверь.

— Кто там? — задала она нелепый вопрос.

— Я. А кто еще, по-твоему, это может быть? В доме больше никого нет — только ты и я, — ответил Ричарди.

— Что случилось? Вы здоровы?

— Не волнуйся, я чувствую себя прекрасно. Я только хотел кое-что увидеть из твоего окна. Можно мне войти?

— Пожалуйста, входите и устраивайтесь, как вам удобно.

Ричарди открыл дверь, виновато взглянул на Розу и подошел к окну, бормоча что-то о подозрительном движении на улице, которое заметил. Он долго стоял у окна, вцепившись руками в подоконник и стараясь не дышать. А потом Роза увидела, что он прислонился к стене, словно начал терять сознание, и услышала его тихий стон. Когда он отвернулся от окна, Роза заметила, что он бледен как мертвец и кусает губу. Потом он вышел из ее комнаты, сказав перед этим: «Ничего там нет, я ошибся. Спокойной ночи».

Когда за ним закрылась дверь, Роза встала с кровати, медленно сдвигая в сторону простыню, и сама подошла к окну. И увидела девушку, которая степенно сидела на диване, прямая, словно проглотила палку. Рядом сидел хорошо одетый юноша, он улыбался и что-то шептал девушке на ухо.

Сначала старая няня встревожилась. Но потом подумала, что лед тает быстрей, если под ним зажигают жаркий огонь.

Возвращаясь в свою кровать, она улыбалась.