Бенедикт понимал, что возвращение в Египет далось его матери тяжелее, чем она старалась показать. Путешествие и впрямь было утомительным — она не совершала лей-прыжков уже много лет, а переход через портал из Черной Хмари был не простым, — но эмоциональное состояние важнее. Возвращение туда, где все пропитано дурными ассоциациями и, в то же время, неразрывно связанно с судьбой семьи, стало бы испытанием и для более закаленной души; оно, несомненно, трудно далось Сяньли. Впрочем, и Бенедикта не обошли стороной те же потрясения. Оказавшись на Аллее Сфинксов, бросив взгляд на охристую пустыню, Бенедикт услышал, как мать ахнула; у него самого перехватило горло, и руки стали потными.

Сяньли остановилась на аллее и схватила Бенедикта за руку.

— Ты в порядке, мама? — обеспокоенно спросил он. — Может, не пойдем дальше? Можем вернуться.

Закрыв глаза, Сяньли покачала головой.

— Нет. Я хочу увидеть конец этой истории. — Она открыла глаза и с печалью посмотрела на сына. — У всякой истории должен быть конец.

Бенедикт кивнул, поправил на плече ремень кожаной сумки и повел их дальше, не останавливаясь, пока с очередного бархана они не увидели широкую зеленую полосу плодородной долины по обе стороны великой реки. Там, освещенный ослепительным солнцем, стоял Нивет-Амон, Город Амона.

— Уже недалеко, — сказал Бенедикт с некоторым облегчением. Он промолчал о своих опасениях. Ведь города могло уже и не быть. Его предыдущее посещение кончилось тем, что каменщики Хабиру напали на храм и угрожали снести его. Бенедикт опасался, что они придут к руинам, и не смогут найти друга Анена. Жрец вполне мог стать жертвой нападения.

Но город стоял на месте. Красные знамена развевались на шестах перед воротами, стены выглядели целыми, а колонны стояли на своих местах. Никаких столбов дыма над горящими руинами, никаких опаленных пальм и тамариндов, никаких опустошенных полей, — по сути, ничего из того, чего Бенедикт опасался. Храм и окружающий его город казались сонно-безмятежными в спокойной мерцающей дымке влажного речного воздуха. Спокойствие лежало над Землей Детей Исиды.

— Все в порядке? — спросила Сяньли, прикрывая руками глаза. — Кажется, все достаточно мирно.

— Наверное, это хорошо. Интересно, что мы увидим в храме?

Они двинулись дальше, спустившись по узкой извилистой тропе через скалистые холмы в зеленую долину. Подошли к окраине Нивет-Амуна, где поля кунжута уступили место меньшим участкам репы, фасоли и дынь, а также огородам перед глинобитными жилищами. Единственная дорога сначала шла вдоль берега реки, а потом поворачивала к центру города, сердцем которого был храм. Когда они подходили к храмовой площади, их уже сопровождала толпа любопытных детей, собак и нескольких седовласых стариков. Бенедикт произнес приветствие, которому научил его отец, но получил в ответ только взгляды или молчаливые кивки.

Двери храма были открыты, и люди входили и выходили из храма; входящие несли вязанки или корзины с приношениями — капустой, инжиром, луком-пореем и другими овощами, пару клеток с голубями или небольшими певчими птицами; у выходящих из храма на лбу поблескивала полоска святого елея.

Путешественники прошли через ворота под удивленными взглядами храмовых стражников с длинными копьями и уже вступили на территорию комплекса, когда один из солдат, выкрикнув что-то, преградил им путь.

Сдержанно улыбаясь, Сяньли повернулась к воину со словами приветствия, чем безмерно удивила его. Он позвал своих товарищей, и вскоре Бенедикт и его мать были окружены множеством людей.

— Мир тебе, женщина! Да не угаснет никогда твоя тень! — раздался голос из быстро собирающейся толпы.

Бенедикт обернулся и увидел высокого бородатого мужчину в красном головном уборе. Он проталкивался к пришедшим. Хотя волосы и борода у него поседели, и стал он несколько грузнее, Бенедикт сразу узнал его.

— Тутмос! — воскликнул он. — Тутмос, это я… — Он похлопал себя по груди и по складам произнес: — Бенедикт.

Сяньли взглянула на сына.

— Ты его знаешь?

— Это командир гвардии… ну, или был им в прошлый мой приезд.

— Мир тебе небесный воин! — Сяньли говорила на кемете, языке долины Нила. — Мир дому твоему.

Бенедикт с удивлением уставился на мать, а та пояснила:

— Я когда-то жила здесь, Бени.

Бывший командир гвардии что-то воскликнул, а потом взял ее руку, поднес ко лбу и низко поклонился

— Добро пожаловать, друзья мои. — Обращаясь к Бенедикту, он произнес: — Мое сердце радуется! Я не чаял встретить тебя еще раз.

Бенедикт выслушал перевод матери и тут же сказал:

— Спроси его, здесь ли еще Анен.

Сяньли степенно проговорила:

— Тутмос, мой сын хотел бы знать, найдем ли мы в храме Анена?

Улыбка бородатого воина превратилась в ухмылку.

— Где же еще искать первого жреца, как не в храме? — Тутмос что-то сказал стражам и те с неохотой начали расходиться. — Пойдем, я отведу вас к нему. Я знаю, он будет рад вас видеть.

— Мало того, что Анен здесь, — сказала Сяньли сыну, — так он теперь еще и первый жрец. Думается мне, в этом мире прошло несколько лет с тех пор, как ты ушел отсюда.

Их провели к одному из самых больших зданий комплекса — невысокому квадратному строению с красными колоннами и большой статуей человека в набедренной повязке, с царским воротником и короной с двумя гигантскими перьями. Повязка была настоящей, как и воротник, только из золота. Когда они подошли ко входу в здание, навстречу вышли два жреца в белых одеждах, и с ними небольшая группа мальчиков с бритыми головами. Они вытаращились на незнакомцев, но жрецы даже не взглянули в их сторону. Из дома выбежал еще один жрец и жестами разогнал людей.

При виде пришедших он радостно вскрикнул, распахнул объятия и кинулся им навстречу. При этом он что-то кричал на кеметском наречии, со временем ставшем коптским языком, но Бенедикт узнал его только после того, как жрец назвал свое имя. Он выглядел намного старше, поседел, раздался вширь — но это был именно Анен, сам первый жрец.

Оказалось, мать была права. Для Бенедикта прошел лишь год после его бегства из Египта. Время ушло на то, чтобы уладить дела с поместьем после смерти отца и подготовиться к новому путешествию, но для самих египтян прошло немало лет. Конечно, отец, будь он жив, сумел бы точно настроиться на нужное время, тогда они могли бы прибыть сюда через несколько дней после трагических событий. К сожалению, Бенедикту не хватило знаний, отчасти, видимо, виновата была его клятва отказаться от лей-путешествий навсегда после этого последнего перемещения. И теперь он уже никогда не узнает, как надо действовать, чтобы попадать точно в то время и в то место, куда надлежит.

— Мне сказали, что приехали жена и сын моего дорогого друга Артура, и я возрадовался, — заявил Анен. — Сяньли! Бенедикт! Пусть мир этого дома успокоит ваши души, пусть ваше пребывание на этой земле принесет много пользы.

Бенедикт понял только собственное имя; остальное мать перевела для него, а затем ответила:

— Да благословит Господь твою душу, а мудрость Его утешит тебя… — дальше она сказать не успела, потому что Анен крепко обнял ее. Затем настала очередь Бенедикта, и, прежде чем он успел понять, что происходит, их провели в резиденцию первого жреца.

— Анен, мой друг, я очень рада видеть тебя снова. Годы пошли тебе на пользу, — говорила Сяньли уже в зале для приемов. Как и многие комнаты в египетских дворцах, эта была открыта с одной стороны, позволяя воздуху свободно проникать сквозь тонкие, как марля, занавеси, свисающие полосками синего и белого цветов. Бассейн снаружи охлаждал воздух, а финиковые пальмы и ароматные ветви жасмина затеняли личный дворик первого жреца. Храмовые служители в зеленых набедренных повязках принесли подносы с сушеным инжиром, финиками и ломтями дыни и раздали всем крошечные чашечки с водой, настоянной на анисе и меде. Бенедикт сделал первый глоток и отныне исполнял роль зрителя и слушателя, досадуя на себя, но ни слова не понимая из оживленного разговора Анена с матерью. Однако он был доволен, что мама на время забыла тревогу и смятение, связанные с возвращением в Египет.

Разговор зашел о цели их визита, и здесь мать начала переводить для сына, легко переключаясь между языками — так легко, что Бенедикт только диву давался: сколько же лет его родители прожили в Египте? Мама свободно говорила на местном языке, и благодаря ее комментариям он мог следить за разговором.

— Смерть Артура стала для меня большим горем, — говорила она Анену. — Наверное, я до сих пор вполне не осознала эту потерю — во всяком случае, время идет, а легче мне не становится. Я скорблю, но учусь жить со своим горем. В моем мире прошел всего лишь год.

Анен грустно кивнул.

— И меня огорчает смерть моего друга, хотя у нас здесь это случилось больше десяти лет назад.

Они поговорили о странностях времени, вызывающих такую разницу между мирами; Анен, казалось, понимал, почему это происходит. Судя по некоторым его обмолвкам, Бенедикт решил, что и сам первый жрец не раз путешествовал через миры, как и его отец.

— Я должна поблагодарить тебя за заботу об Артуре после ранения, — сказала Сяньли. — Я же понимаю, что больше бы никто не мог сделать. — Она грустно улыбнулась. — А еще ты позаботился о Бенедикте и сумел отправить его обратно. Мы тебе очень многим обязаны, Анен.

Первый жрец грустно улыбнулся.

— Обязательства ни причем, это слово к друзьям не имеет отношения. Будь у меня сила Осириса, я вернул бы твоего мужа, воскресил бы отца Бенедикта и вырвал бы моего друга у смерти. — Он покачал головой. — Увы, даже первый жрец не имеет такой власти. Мы встретимся, но уже в следующей жизни. А пока, — вздохнул он, — мы должны научиться жить с нашим горем, как ты сказала.

Они начали вспоминать прошлые визиты, а потом Анен спросил:

— Ты, наверное, хотела бы увидеть его могилу?

— Да, — твердо ответила Сяньли. — Обязательно. Мы для этого и пришли.

— Да будет так. — Он почти незаметно кивнул. Тут же появился слуга и замер, ожидая распоряжений. Анен что-то коротко сказал ему, и слуга вышел. Первый жрец сказал: — Можем ехать, когда пожелаешь, но Город Мертвых не близко, и скоро наступит дневная жара. Может быть, отправимся в путь на рассвете? Тогда путешествие доставит удовольствие. Ночная прохлада не сразу уходит с холмов.

Бенедикт прокашлялся, чтобы на него обратили внимание.

Сяньли тут же объяснила:

— Анен предлагает отвезти нас к гробнице, где покоится тело Артура. Мы поплывем. Думаю, гробница на другом берегу реки.

— Конечно, мы с радостью принимаем твой мудрый совет, — обратилась Сяньли к жрецу. — Но ты — Первый жрец, у тебя, наверное, много дел. Ты сможешь оторваться и отправиться с нами?

— Моя собственная гробница почти готова. Я как раз собирался осмотреть работу. А потом, мне будет только в радость показать вам свой вечный дом. Я часто там бываю, поскольку там все напоминает о тех благословениях, которые я получил за эти годы. — Он произнес это с гордостью человека, довольного прожитой жизнью и своими свершениями.

— Спасибо, Анен, — проникновенно ответила Сяньли. — Ты очень добр.

Бенедикт тоже поблагодарил по-своему, выслушав перевод матери.

— А сейчас, друзья мои, хочу предложить вам немного освежиться. — Степенно сказал Анен. — Пообедаем, а потом я покажу вам достопримечательности Нивет-Амуна. С тех пор, как вы были здесь в последний раз, мы много построили в городе. Я думаю, вам понравится.

Обед состоял из фруктов, ароматного хлеба и миндальной пасты на меду. После обеда их провезли на колесницах по городу, делая остановки у статуй, монументов, святилищ и рынков. На каждой остановке собирались люди — во-первых, посмотреть на Первого жреца, а во-вторых, на его иностранных гостей. Очевидно, народ с уважением относился к Анену, а значит, и его гости были вполне достойны внимания.

Они провели приятный вечер и спокойную ночь, встали перед восходом и начали путь к гробнице Первого жреца. Лодка оказалась уменьшенной копией царской лодки; ее обслуживало множество рабов. На берегу они оставили весла и стали носильщиками.

Бенедикт никогда раньше не передвигался в паланкине (хотя их все еще можно иногда увидеть в Англии; в основном, их используют пожилые вельможи). Поначалу мерное покачивание его слегка смущало. Однако вскоре он втянулся в ритм, и путешествие ему даже понравилось. Каждое кресло несли четыре раба; за ними следовали четыре пеших жреца, а потом еще шесть рабов с корзинами, наполненными едой и питьем на весь день.

Они неторопливо двигались от реки вверх к холмам пустыни, начинающимся сразу за зеленой полосой орошаемых полей. Уже в пустыне повернули на юг, огибая подножье скал, и вошли в каньон, он же вади. Чем дальше они продвигались, тем уже становилось ущелье — временами паланкин даже задевал стены, но потом стало пошире. Здесь каньон разделялся на два рукава.

Процессия остановилась. Неподалеку стоял большой шатер и несколько хижин поменьше; другие жилища располагались там, где ущелье расширялось. Это тоже были шатры, но другие: деревянные рамы, обтянутые грубой тканью и крытые сухими пальмовыми листьями. Там жили рабочие, художники и каменщики, занятые на строительстве гробницы Первого жреца. Вход в саму гробницу представлял собой простое прямоугольное отверстие, высеченное в известняковой стене ущелья.

— У царей и цариц есть свои священные долины, — весело объяснил Анен. — Здесь мои владения. — Он властно махнул рукой вдоль каньона. — Здесь будет жить моя Ка до тех пор, пока не закончится само время и на земле не воцарится рай.

— А что потом? — Бенедикт задал вопрос, выслушав перевод.

— Прости за дерзость, Анен, но мой сын хочет знать, что будет потом? — спросила Сяньли.

Первосвященник рассмеялся.

— Потом? Потом мы будем жить в раю! — Указав на дверь гробницы, он сказал: — Хотите посмотреть?