Смерть Артура Флиндерса-Питри не могла случиться в менее подходящее время. Египетская Земля пребывала в смятении по вине фараона. Если в ближайшее время положение не изменится, государство ждет гражданская война.

— Ты выбрал очень неудачное время, друг мой, — вздохнул Анен и печально улыбнулся. Глупость сказал. Для молодых и здоровых смерть всегда приходит в неудачное время, разве нет?

Как Второй старший жрец Храма Амона, он управлял множеством жрецов рангом пониже, но всю подготовку к похоронам давнего друга взял на себя. Он не сомневался, что с бальзамированием тела все будет в порядке. Это длительный процесс — от ритуального омовения трупа водой из Нила до селитряных ванн и окончательного помазания маслами и обёртывания льняной тканью проходит обычно семьдесят дней. Но вот построить за такое время гробницу невозможно; поэтому Анен решил похоронить друга в собственной гробнице, соорудив деревянный саркофаг для земных останков Артура Флиндерса-Питри.

Юный Бенедикт сможет вернуться в свой родной мир и сообщить матери печальную весть о смерти отца. Если захотят, они смогут вернуться вдвоем, чтобы присутствовать на торжественной церемонии и наблюдать за погребением. Теперь главой семьи Флиндерс-Питри становился Бенедикт, на нем лежала обязанность устраивать поминки. Ритуал не менялся с незапамятных времен. Именно определенный порядок, включавший проверенные временем обряды бальзамирования и погребения, упорядочивал людские дела, а значит, и дела во Вселенной.

Продумав и представив себе всю процедуру, Анен позвал Бенедикта и знаками объяснил все, что надлежало сделать в предстоящие дни. Бенедикт, кажется, понял, после чего Анен приказал дать ему легкий снотворный травяной настой и проводить убитого горем юношу отдыхать. Затем он занялся подготовкой тела Артура к передаче в Пер-Нефер, Дом Бальзамирования, чтобы начать готовить его к жизни вечной. Однако, когда тело уже закрепляли для перевозки, во дворе началось волнение, его сопровождали возбужденные голоса за стеной.

Анен вышел из Дома Исцеления; луна стояла высоко, заливая светом священное сооружение. Жрец хорошо видел воинов храма у ворот. Он окликнул одного из слуг, спешившего мимо.

— Что там за шум? — спросил он. — Опять толпа?

— Да, господин. Храмовая стража отогнала их к реке.

— И что дальше?

— Они вернулись, — слуга воздел руки.

Легким движением Анен отпустил слугу и направился к воротам.

— Где Тутмос? — требовательно спросил он, отыскивая взглядом командира храмовой стражи. — Пусть немедленно разберется и восстановит порядок!

— Командир Тутмос там, — объяснил ближайший жрец. Он обернулся и только тут увидел, кто к нему обращается. Жрец низко поклонился. — Мой господин, я не знал…

— Он вышел за ворота? — спросил Анен, не желая выслушивать извинения подчиненного.

— Да, он вышел поговорить с ними, — сказал жрец. — Необходимо выяснить, кто их послал, и потребовать, чтобы они оставили нас в покое.

Анен склонил голову набок, прислушиваясь к голосам из-за стены.

— Передайте Тутмосу, что я хочу его увидеть сразу, как только он вернется. Я буду у себя в покоях.

Жрец низко поклонился, и Анен вернулся к себе в роскошный Дом Пророка. Он принял ванну, оделся в чистое и лег на кровать. Не успел он закрыть глаза, как в коридоре послышались быстрые шаги. Мгновением позже в комнату заглянул слуга и сказал:

— Как бы мне не хотелось беспокоить вас, хозяин, но командующий Тутмос вернулся с известием о восстании.

— Пригласи его сюда. — Анен встал и приготовился принять начальника стражи.

— Мудрость Великого Амона да пребудет с тобой, господин, — сказал Тутмос, входя вслед за слугой. Он поклонился и замер, ожидая повеления говорить.

— Какие новости? — нетерпеливо спросил Анен. — Докладывай.

— За воротами толпа рабочих из города Эхнатона, — сказал Тутмос. — Они требуют закрыть храм.

— Они что, сумасшедшие? — недоуменно спросил Анен

— Возможно, — не стал отрицать Тутмос. — Но они утверждают, что у них есть указ самого фараона.

— Как это может быть? Я бы знал…

— Я не сказал, что это правда, — извиняющимся тоном ответил Тутмос, — я только говорю, что они это утверждают.

Анен заметил, что по лицу начальника стражи течет струйка крови. Из раны на бедре тоже сочилась кровь.

— Ты же ранен! — воскликнул он. — Это их работа?

— Они отказались показывать указ кому-либо, кроме тебя, господин. А еще они требуют, чтобы собрали всех жрецов.

— «Требуют»» — насмешливо повторил Анен. — Хорошо, я буду говорить с ними. Гор не допустит никаких бунтов на священной земле. Передай им: «Анен, Второй Пророк Амона, требует: пусть изберут четверых. Они будут говорить от лица всех. Только этим четверым позволено будет войти во двор храма после утренней молитвы. Мы с Первым жрецом обсудим с ними их требования, как цивилизованные люди. Таково мое решение.

— Да будет так, господин. — Тутмос поклонился и отправился передавать слова Анена.

Вскоре он вернулся и сообщил, что собравшиеся отказываются входить на землю храма, поскольку считают ее нечистым местом.

— Они хотят, чтобы ты вышел к ним, — добавил Тутмос.

Это была неслыханная дерзость. Анен недоверчиво посмотрел на командира стражи. Он вспомнил недавнюю стычку в Ахетатоне и решил, что сегодняшние события произошли не сами по себе. Это агрессивный шаг. Но зачем же посылать простых рабочих? В этом нет смысла. У фараона в подчинении армия. Ему стоит сказать слово, и она придет в движение. Значит, либо толпа лжет насчет указа, либо — и это казалось Анену более вероятным — у них есть какая-то другая цель, пока непонятная.

— Повелитель, какова будет твоя воля? — спросил Тутмос.

— Нельзя допускать бунта. Я выйду и поговорю с ними.

— Храмовая стража готова сопровождать тебя, — Тутмос склонил голову.

— Нет, я выйду один. Не буду их провоцировать. Возвращайся к войскам. Пусть они видят, что воины готовы, и стоят сразу за воротами. А если со мной что-нибудь случится, ты знаешь, что делать. Иди.

Анен переоделся. Теперь на нем был простой шендит — обычная набедренная повязка, и пояс простого жреца. Младшие жрецы, стоявшие у ворот, низко поклонились.

— Открывайте! — приказал Анен.

Створки тяжеленных ворот медленно распахнулись. Анен шагнул вперед и тут же оказался лицом к лицу с толпой смуглых мужчин. Люди тут же начали потрясать кулаками и выкрикивать оскорбления. Жрец поднял руки, призывая к спокойствию, и стал ждать, пока его смогут услышать. Не сразу, но постепенно в толпе воцарилось недовольное молчание. Тогда Анен звучно произнес:

— Кто будет говорить от вашего имени? Среди вас есть главный?

Через толпу протолкался длинноволосый человек с длинной бородой по обычаю хабиру, загорелый, с мускулистыми руками, которые он немедленно сложил на груди. В одной из них он держал молоток.

— Я буду говорить от имени моего народа. Я пришел передать тебе, что этот храм должен быть снесен, жрецы распущены, а камни пойдут на строительство Ахетатона.

Анен с сомнением разглядывал оратора. Потом он оглядел собравшихся и отметил, что настроены они решительно.

— Если твои слова верны, почему я до сих пор ничего об этом не слышал?

— Я принес указ фараона, — громко заявил предводитель. Его люди начали выкрикивать что-то одобрительное.

— Могу я увидеть этот указ?

Мужчина кивнул одному из тех, кто стоял позади него. Свиток папируса передали жрецу.

Анен спокойно развернул папирус и прочитал. Кровь бросилась ему в голову. Все было именно так, как сказал хабиру: по указу Эхнатона храм надлежало разобрать, а камни использовать для строительства в Ахетатоне, новом городе фараона. Анен глубоко вздохнул и заставил себя спокойно ответить:

— Я должен убедиться в подлинности свитка. Я возьму его и назначу расследование.

Воинственный предводитель выхватил свиток у него из рук.

— Хватит! Мы здесь за тем, чтобы снести этот храм.

— Ты слишком торопишься, — ровным голосом произнес Анен. — Никто ничего не будет сносить, пока мы не получим подтверждения распоряжения от самого фараона. — Он помолчал и будничным тоном добавил: — Сдается мне, это фальшивый указ. Подделка.

— Клянусь Богом Живым! — заорал рабочий. Его товарищи роптали. — Ты нас обвиняешь?

— Я никого не обвиняю, — холодно ответил Анен. — Я говорю лишь о фактах. Раз я не видел и не слышал, как фараон отдал это распоряжение, значит, не могу быть уверен, что оно отражает его волю.

Спор мог продолжаться долго, но толпа начала кричать и требовать снести храм немедленно. Из задних рядов вылетел камень. Он ударил Второго Жреца в грудь и порвал кожу под ключицей. Выступила кровь. Жрец пошатнулся. Разгневанная толпа подалась вперед.

Командир стражи посчитал, что увидел достаточно. Он выхватил меч и бросился к Анену. Прикрыв его щитом, он толкнул своего хозяина себе за спину и попятился, когда из толпы полетели новые камни.

— Закрыть ворота! — скомандовал Тутмос. Створки ворот захлопнулись, задвинулись тяжелые засовы, и теперь камни стучали о массивные бревна.

— Что прикажешь делать, господин? — спросил Тутмос.

— Если кто-то попытается проникнуть на территорию храма, — сказала Анен, — разрешаю применять силу. — Анена поспешно перевязали. Он пошел через двор к своим покоям, но на полпути остановился и направился к гостевому домику.

Бенедикт спал чутко, и проснулся, когда Анен вошел к нему.

— В храм пришла беда, — объявил Анен, зная, что юноша его не поймет. Он жестом предложил Бенедикту встать и следовать за ним; на улице он приложил руку к уху и предложил: «Послушай».

Молодой человек услышал за воротами возбужденные выкрики и стук камней по воротам.

— Ты должен уйти, — сказал жрец; он указал на Бенедикта и изобразил руками улетающую птицу.

Со второго раза Бенедикт его понял и ответил:

— Я понимаю. Мне лучше уйти. — Он повторил жест жреца, кивнул и указал на себя. — Я готов.

Анен подозвал одного из своих старших помощников.

— Выведешь нашего гостя через потайной выход. Сопровождай его до Священной дороги и убедись, что он ушел безопасно.

— Как прикажешь, господин мой, так и будет, — ответил жрец. Он повернулся к молодому человеку, поклонился и жестом пригласил следовать за собой.

Бенедикт поблагодарил Анена за заботу. Жрец положил руку юноше на грудь, над сердцем, а затем прижал ее к своему сердцу. Бенедикт повторил его жест.

— Прощай, Анен, — сказал уже не мальчик, а мужчина, принявший на себя тяжесть долга. — Прощай до новой встречи.

Жрец, назначенный Аненом в провожатые, нетерпеливо взял Бенедикта за руку. Он указал на Тутмоса, готового вывести их из храма, но Бенедикт уперся.

— Подождите! — сказал он, делая отрицательные движения руками. — Я должен кое-что сделать. — Он повернулся и окликнул Анена. — Извините, но я не могу уйти, не скопировав карту моего отца.

Анен недоуменно смотрел на юношу.

— Карта, карта отца. — Бенедикт расстегнул рубашку и начал пальцем рисовать символы на груди, подражая многочисленным татуировкам Артура. Затем он сделал вид, что переносит их на папирус. — Понимаете? Я должен скопировать карту.

Казалось, Анен понял его.

— Тебе нужна кожа, — сказал он, погладив себя по груди.

— Да, да, карта. — Бенедикт был уверен, что его поняли.

— Это потребует некоторого времени… — Анен погладил подбородок и нахмурился. — А тебя надо увести прямо сейчас. Скоро здесь будет слишком жарко. — Он повернулся к жрецу, которому поручил Бенедикта. — Новый приказ — отведи его в схрон у реки. Ступай к Хетапу и скажи ему, чтобы присмотрел за нашим гостем, пока я за ним не пришлю. Получит награду.

Старый жрец поклонился и поманил Бенедикта. Но юноша все еще пребывал в нерешительности.

— Вы сделаете мне копию карты? — спросил он, рисуя у себя на груди воображаемые символы.

Анен улыбнулся, затем сделал движение руками, словно складывает ткань и протягивает Бенедикту.

— Спасибо, Анен, — проговорил Бенедикт. — Я у тебя в долгу.

В дальнем конце храма, в стене была маленькая дверь — там могла пройти коза, собака или человек на четвереньках. Через нее и вывели Бенедикта уже в ночь, на темные улицы Нивет-Амуна. Вдали от храма все было спокойно, люди спали в своих домах, ни о чем не догадываясь. Бенедикт с провожатым миновали район богатой знати, и теперь шли мимо скромных домов, пока вдоль реки не выстроилось скопище глинобитных хижин. Здесь люди не то еще, не то уже работали: мотыжили или поливали сады, пасли кур, сидели за ткацкими станками, чинили инструменты — то есть трудились для себя, прежде чем отправиться служить в дома своих хозяев.

Они остановились у дома с ухоженным садиком. У входной двери сидел тучный старик. Старый жрец поклонился ему, что-то сказал, указывая на Бенедикта. Человек встал, поклонился в ответ и произнес длинную тираду, после чего еще раз поклонился. Жрец знаками дал понять, что Бенедикт должен остаться с этим человеком. Затем он ушел, а старик обратился к своему гостю.

— Хетап, — сказал он, приложив кончики пальцев к пухлой груди.

Бенедикт повторил имя, затем назвал свое, после чего старый храмовый служитель взял его за руку и повел в дом, чтобы познакомить с женой, полной седовласой женщиной с ямочками на щеках. Бенедикту предоставили единственный стул в доме, а на восходе накормили инжиром, кусочками сладкой дыни и лепешками, обжаренными в пальмовом масле с медом. Затем ему показали место, где он мог лечь спать.

Общение шло легко с помощью простого языка жестов и доброй воли. Бенедикт поблагодарил хозяев и выразил надежду, что их старания будут щедро вознаграждены, ведь он был иноземец, даже не знающий языка.

Бенедикт лег, но уснуть не мог. Он постоянно возвращался в мыслях к последним минутам жизни отца. Смириться с тем, что он умер, никак не получалось. Он думал, как сообщит об этом матери. Что она будет делать, когда узнает, что муж, с которым она прожила столько лет, никогда не вернется к ней? Как она это выдержит?

Бенедикт промучился всю ночь, но так и не уснул. Он то и дело вставал, подходил к окну и смотрел, не идет ли посланец Анена с копией карты. Никто не приходил. К концу дня на реке показалась большая лодка с воинами. Наверное, подумал он, властям стало известно о проблемах в храме, и они приняли меры.

День отошел. Бенедикт лег спать в твердой уверенности, что уж завтра-то карту принесут, а значит, он сможет отправиться домой.

Однако прошел и второй день и, хотя Бенедикт не спускал глаз с дороги, из храма никто не пришел. Третий день отличался от первых двух лишь тем, что в городе начались волнения. Жители деревни тоже начали беспокоиться, и многие выглядели напуганными; соседи без конца обсуждали положение дел, и все были насторожены.

Страдая от нетерпения, молодой человек решил, что если никто так и не придет, он сам отправится в храм и своими глазами посмотрит, что там происходит. Ясно же — что-то пошло не так. Ну сколько времени уйдет на то, чтобы скопировать татуировки на груди отца? Бенедикт ругал себя за то, что ушел, не дождавшись копии, и вообще, надо было самому ее сделать. Он провел беспокойную ночь и на следующее утро встал с первыми лучами солнца, чтобы отправиться в путь; Хетап и его жена пытались отговорить его, но он остался непреклонен. Поблагодарил хозяев за заботу и ушел.

Он уже почти прошел через деревню, когда увидел приближающуюся колесницу. Он отошел к обочине и подождал. Колесница приблизилась, и он узнал Тутмоса. Начальник стражи явно побывал в сражении; правая рука и левая нога чуть выше колена были забинтованы, а глаз почернел от сильного удара.

Тутмос остановил лошадей и сошел с колесницы. Извлек из сумки сверток, завернутый в папирус и перевязанный льняной лентой красного цвета. Командир поздоровался с Бенедиктом и решительно протянул ему сверток.

Бенедикт поблагодарил. Плоский сверток, украшенный рядом черных иероглифов вдоль одной стороны, был настолько легким, что почти ничего не весил.

Бенедикт потянул за красную ленту, чтобы развязать сверток, но Тутмос остановил его и показал, чтобы он немедленно поднимался на колесницу. Бенедикт не стал спорить, и лошади с грохотом помчались по деревне, а потом мимо полей, засеянных бобами и ячменем, вверх, через холмы, в сторону пустыни.

Бенедикт с трудом приноровился к незнакомой повозке, и только сообразил, за что и как удобнее держаться, как показалась аллея сфинксов. Минута и они остановились в начале Священного пути, ведущего к храму. Тутмос жестом предложил Бенедикту выйти, развернул колесницу, поднял руку на прощание и умчался, оставив Бенедикта один на один с безмолвными статуями.

Было еще рано. Солнце только показалось над холмами на востоке. Бенедикт вспомнил, возле какого по счету сфинкса надо прыгать — отец хорошо его обучил. Но сначала он хотел посмотреть на карту. Опустившись на колени у начала каменной мостовой, он осторожно развязал красную льняную ленту и развернул папирус.

Увидев содержимое свертка, он в ужасе вскочил на ноги. Изумление и отвращение волнами прокатывались по нему, заставляя задыхаться.

Перед ним лежала не просто копия карты, сделанная храмовыми писцами, а сама карта: кожа его отца, аккуратно снятая и превращенная в пергамент. Его неспособность объяснить, что ему нужно, привела к чудовищному недоразумению. Никто не делал копию. Бальзамировщики сохранили оригинал. От ужаса Бенедикта вырвало в дорожную пыль.

Когда спазмы утихли, он постоял, размышляя, что ему делать с этой ужасной вещью. Взять? Невозможно! Оставить? Тем более невозможно. Полупрозрачный фрагмент кожи, покрытый синими символами, нанесенными при жизни его владельца, взывал к решению. Солнце вставало над холмами. Скоро лей-линия утратит активность и придется ждать еще целые сутки в этом ненавистном месте.

Бенедикт понял, что на самом деле у него есть только один вариант. Он встал на колени, как мог аккуратно сложил пергамент, обернул папирусом и снова обвязал красной лентой. Сунул сверток за пояс и шагнул на Аллею Сфинксов. Подошел к пятому сфинксу с конца, остановился, бросил последний взгляд на пустыню и ровным, размеренным шагом, которому научил его отец, начал путь домой.