День за днем пролетела весна, и наступило лето. Гуще стала зелень на склонах холмов, где паслись коровы и овцы, в долинах начали подниматься хлеба. Болота вокруг Тора огласило пение жаворонков и перекличка дроздов. Среди боярышника и вязов бродили олени в пантах, черноногие лисы подстерегали в папоротнике куропаток и фазанов, кабанихи украдкой выгоняли на лесные дорожки визжащий молодняк, в ручьях прыгала пятнистая форель, щука гуляла в глубоких бочагах.

Талиесин ждал Хариту в храме Спасителя-Бога.

Чтобы не сидеть без дела, он помогал странствующим монахам восстанавливать церковь. Столбы уже заменили, как и плетеные из лозняка стены, которые затем заново обмазали смесью соломы с глиной и побелили. Оставалось обновить крышу, чем и занимались теперь Давид с Талиесином — ходили на болото, резали сухой прошлогодний тростник, вязали снопы.

Работа была не тяжелая, и Талиесин успевал думать обо всем на свете: рассуждать об отдельных местах Давидовой философии или сочинять песни, которые он порой исполнял вслух к большому удовольствию обоих священников. Однако в конце концов мысли его всегда возвращались к кимрам, к тому, как те обживаются на новых местах. Харита все не приезжала, и надежда таяла с каждым днем, испарялась, как испаряются в зной капли серебристой росы.

— Вообще-то, — сказал он Давиду однажды утром, — я не собирался дожидаться так долго. Я нужен своим сородичам. Я сказал, что буду ждать… но я не могу больше. — Он взглянул на Тор, мглистый в утреннем свете, на стены и башни, бесформенным силуэтом застывшие на бело-золотом небе. — Она знает, что я жду, почему же она не едет?

— Может быть, все так, как она сказала, — мягко отвечал священник; он уже давно приметил растущее беспокойство Талиесина. — А возможно, есть другая причина.

— Моргана, — мрачно пробормотал Талиесин.

— Нет, я хотел сказать, может, ей не разрешают приехать.

— Зря я ей доверился. Надо было идти самому. Ладно, такую ошибку легко исправить. — Талиесин резко встал.

Давид взял его за плечо и усадил обратно.

— Сиди. Мы не знаем, в чем там дело. Давай я съезжу, разберусь…

Талиесин колебался.

— Поедем вместе.

— …вернусь и все тебе расскажу.

Талиесин все еще колебался.

— Да не собираюсь я ее отбивать, друид полоумный!

Талиесин покраснел.

— Ладно, я столько прождал, могу подождать еще немного.

Он оседлал коня и подвел священнику.

— Скоро вернусь, — пообещал тот, садясь в седло, и взмахнул поводьями.

Харита стояла у окна возле сидевшего на нем кречета и гладила его перышки, когда увидела, что к Тору по дамбе приближается всадник. Сердце ее забилось. Она следила за вороным, пока того не заслонил склон холма. Конь скакал галопом, и она поняла, что Талиесин приехал за ней.

«Нельзя, чтобы его видел Аваллах», — думала она, выбегая во двор перехватить юношу до того, как он войдет. Однако на вороном сидел не Талиесин.

— Давид, — воскликнула девушка, подбегая, — почему ты на коне Талиесина? Я сказала, что пошлю ему весточку. Зачем он вернулся?

— Госпожа моя, он никуда не уезжал! — в изумлении воскликнул священник.

— Как так? Я послала конюха Ранена с поручением. Я сказала ему…

Давид мягко покачал головой.

— Быть может, ты посылала Ранена, но доставила послание Моргана.

— Опять Моргана! Что она выдумала?

— Она сказала Талиесину, что ты не придешь. Он не захотел принять отказ из ее уст и ждет в храме, пока ты не скажешь ему все сама.

— Но меня держат взаперти, — торопливо объяснила она. — Аваллах против нашего союза, он не выпускает меня из замка. Я надеялась смягчить его сердце, но… — Она умоляюще взглянула на священника. — Он совсем пал духом?

— Нет, — успокоил Давид. — Ты же его знаешь.

— И все же я должна немедленно к нему ехать.

— Как? Если надо уговорить Аваллаха, я попробую за тебя попросить.

Харита покачала головой.

— Он непреклонен. Я это поняла.

— Отец любит тебя, Харита. Я вас помирю.

— Стал бы он из любви держать меня под замком? — По лицу священника она поняла, что права. — Думаю, не стал бы. Они с Морганой сговорились против меня, им дела нет до моего счастья. Со временем, — продолжала она, — отец может смягчиться, однако нехорошо, что меня тут держат против моей воли.

— Понимаю.

— Поможешь ли ты мне?

— Чем могу, но открыто и без обмана.

— Этого я и прошу, — сказала она. — Иди к нему и говори о чем хочешь, чтобы у меня было время собрать вещи.

— Ты хочешь ехать прямо сейчас?

— Да. Или я уеду сейчас, или уже не уеду никогда, — сказала она. — Побудешь у него и возвращайся в храм той же дорогой. Я буду ждать тебя за воротами. Не бойся, никто не увидит, что я уехала с тобой.

Священник кивнул и пошел во дворец. Харита прямиком побежала в свою комнату, взяла сундучок миртового дерева, поставила его на кровать и открыла, чтобы начать укладывать вещи, да так и застыла, глядя на откинутую крышку. «Нет, — решила она, — если я возьму свои вещи с собой, отец подумает, что я не намерена возвращаться. Нельзя убивать надежду или давать ему повод для ненависти».

Она взглянула на кречета, сидевшего на жердочке у окна.

— Идем, ясный мой, хоть ты будешь меня сопровождать, — сказала она, обматывая руку мягкой кожаной полоской. Потом взяла сокола и вышла из комнаты.

Талиесин увидел их издалека и бегом пустился навстречу, прямо по ручью, чтобы снять Хариту с конского крупа. Он обнял ее, закружил в объятиях, брызгая во все стороны водой. А перестав кружиться, поцеловал ее. Она зарылась лицом в его шею.

— Ой, Талиесин, мне так жаль. Моргана…

— Знаю, — выговорил он, снова ее целуя. — Но я сам виноват… И потом, теперь это неважно. Мы вместе!

Харита высвободилась.

— Я пришла сюда сама и если поеду с тобой, то тоже сама.

— Аваллах по-прежнему против нас?

Харита кивнула.

— Он неприступен. Со временем он может перемениться, но я не могу ждать так долго. Я приняла решение, Талиесин, если, конечно, ты по-прежнему этого хочешь.

Талиесин прижал ее к груди, потом взял за руку и повел к шалашу.

— Нам нельзя оставаться здесь, — сказал он. — Когда твое исчезновение заметят, тебя станут искать. К моим родичам тоже нельзя — туда отправятся в первую очередь.

— Куда же нам идти?

Тут вмешался Давид, который слез с лошади и стоял, глядя на них:

— Если хотите, я могу помочь.

— Ты знаешь, где нам укрыться?

— Да, — отвечал священник, — как вы знаете, я родом из Диведа, что за Хабренским заливом.

— Мы проходили Дивед по пути сюда, — заметил Талиесин. — Помню его.

— Да, конечно. Так вот, на северо-запад от старой крепости Иска есть небольшое поселение — когда-то там стоял вспомогательный гарнизон Города Легионов.

— А как зовется поселение?

— Маридун, — отвечал Давид. — Гарнизона давно нет, но стены остались. Жителей, конечно, меньше, чем в прежние времена, но город стоит у дороги, туда съезжаются торговать, а народ добрый и дружелюбный. У меня там родичи.

— Знаю это место. — Талиесин повернулся к Харите. — Я не повезу тебя туда, куда тебе не захочется, но, если ты не против, едем в Маридун и будем жить там, пока Аваллах не сменит гнев на милость.

Харита ответила:

— Я уже сказала, что еду с тобой. Отныне там, где ты, — и мой дом.

— Тогда в путь. — Талиесин повернулся к Давиду. — Обвенчаешь нас? Нам надо пожениться до исхода дня.

— Конечно. Сейчас я совершу над вами обряд, а потом буду всемерно уговаривать Аваллаха.

— Спасибо, брат. — Талиесин широко улыбнулся. — Сейчас мы изгнанники, радость моя, но, когда вернемся, будет пир на весь мир. Обещаю!

— Мне и без того хорошо.

И так священник Давид обвенчал их в полуразрушенной церкви Спасителя-Бога по христианскому обряду. И в тот же день они покинули Инис Гутрин, взяв с собой только вороного коня, кречета и наспех составленное письмо от Давида к своему родственнику — правителю Маридуна.

— Где вы проведете ночь? — спросил Давид, когда они выходили из церкви.

— В прекрасном дворце без потолка и стен, — отвечал Талиесин, — на ложе бескрайнем, как наша любовь.

— Езжайте с миром, друзья мои, — сказал священник, осеняя их крестным знамением. — Знайте, что я не успокоюсь, пока не восстановлю мир между вами и Аваллахом; я отправлюсь к нему, как только вы отъедете подальше. Я также сообщу государю Эльфину и его родичам, чтобы они не тревожились.

Харита нагнулась и поцеловала священника в щеку.

— Спасибо, добрый друг. Надеюсь скоро тебя увидеть.

Талиесин залез в седло и, нагнувшись, поднял Хариту.

— Прощай, брат, — крикнул он, разворачивая коня к дороге. Коллен выбежал и протянул Харите тщательно перевязанный сверток.

— Подарок, — объяснил он. — Вы забыли еду, но в пути можете проголодаться.

Харита рассмеялась.

— Спасибо, Коллен. Теперь голодная смерть нам не грозит.

— До встречи, — крикнули им монахи, — и да хранит вас Господь.

Они перевалили холм, проехали вдоль ручья и свернули на дорогу, которая вела через лесистую низину вдоль реки Бру к Хабренскому заливу. Они скакали, преисполненные радости и любви. Закат застал их в укромной лощине возле реки, которую стеной обступили древние дубы, оградив ее могучими стволами от всего остального мира.

Талиесин расседлал вороного, стреножил и пошел собирать хворост. Харита расстелила на земле плащи, набрала воды в бурдюк и села смотреть, как ее муж разводит костер. Когда огонь разгорелся, Талиесин взял арфу и запел, голос его заполнил лощину и взмыл к небесам.

Он пел, и в небе проступали тихие сумерки, расползаясь над землей, словно влажное пятно. Харите казалось, что музыка рождается не на земле, а льется из хрустального источника, чище которого мир не ведал. Когда Талиесин пел, песня казалось живой, словно запертый в клетке редкий зверь высвободился и вернулся на свое законное место в царстве, что лежит вне мира людей, — более высокое, более утонченное, более прекрасное. В этой песне чудилась легкая печаль, еле слышное влечение, отзвук боли, такой нежной, что она лишь усиливает радость, не искажая ее, — как будто высвобождение песни из земной темницы приносит не только радость, но и печаль. Это не портило музыку, только придавало ей красоты.

Засияли первые звезды, песнь стихла на вечернем ветерке, но барда сменил соловей. Талиесин успокоил все еще дрожащие струны и отставил арфу со словами:

— Это тебе, Владычица озера.

— Я не хотела бы иного дара, — зачарованно отвечала Харита, — чем слушать тебя бесконечно.

— Тогда я буду петь тебе всегда, — сказал он и, наклонившись, поцеловал ее в губы. — Твое лобзанье всегда будем моим вдохновением. — Он заключил ее в объятия и притянул к себе.

Приложив палец к его губам, Харита сказала:

— Погоди, любимый, сейчас вернусь.

Она встала и подошла к реке, журчащей сразу за кольцом дубов. Талиесин подбросил хвороста в костер и, растянувшись на плаще, стал смотреть, как всходит луна и в глубоких складках ночного неба вспыхивают яркие звезды. Через некоторое время он услышал, как Харита напевает без слов, и поднял голову.

Она шла к нему. Сумерки преобразили ее простое платье в дивный наряд, а волосы, рассыпанные по плечам, сияли в серебряном лунном свете. Она медленно прошла по мягкой траве и встала перед ним.

— Мне нечего подарить тебе, кроме самой себя, — сказала она.

Талиесин взял ее за руку и улыбнулся.

— Харита, душа моя, в тебе моя радость обрела свою полноту. Больше мне ничего не надо. — И он обнял ее, и они легли на расстеленные плащи возле огня под сияющим звездами небом в чистом свете только что взошедшей луны.

И они соединились, и стали мужем и женой, и познали блаженство обоюдных ласк. Он дал ей тепло и нежность, она ему — силу и страсть; от их сочетания возгорелось святое и могучее пламя.

Когда соловьи на деревьях пропели полночному миру свою неземную песнь, супруги завернулись в плащи и заснули, не разжимая объятий.