На сороковой день неуклонного краха пекарни Вильгельмина встала рано и спустилась вниз на кухню, где застала Энгелберта сидящим в кресле и с холодной плитой позади него.

— Что случилось, Этцель? — спросила она, опускаясь перед ним на колени.

— Что толку? — простонал он, уныло глядя на свои пустые руки. — Ты же видишь, нет никого, никто не приходит. Ничего не покупают. Это конец. — Он вздохнул. — Надо закрываться.

Никогда еще она не видела своего партнера таким подавленным. Просто сердце разрывалось…

— Нет, — сказала она про себя, — я этого не допущу.

Она встала и окинула взглядом аккуратную лавку. Прекрасное место, слишком хорошее, чтобы отказываться от него из-за безразличия местных жителей. Нужна какая-то деталь, штрих, который они до сих пор упускали из виду, или надо что-то добавить… только вот что?

— Этцель, — медленно произнесла она. — В Розенхайме пили кофе?

— Ты имеешь в виду Каффи?

— Ну да, кофе, кафе, Каффи, или как там это у вас называлось? Кофе где-нибудь продавали?

— Это напиток такой, да?

— Да, да, горячий напиток. — Вильгельмина начала расхаживать перед ним, сосредоточенно наморщив лоб. — Был он там?

— Не знаю, не думаю… — медленно сказал он, наконец подняв голову. — Может, в Мюнхене и было что-то такое… точно не знаю. Слыхал, в Вене его пьют. — Он пожал плечами. — Сам я никогда не пробовал.

— А Вена далеко? — спросила она, не вслушиваясь в его бормотание. Мысли ее уже мчались по дороге к определенному месту назначения. Она настойчиво переспросила: — Так далеко отсюда до Вены?

Этцель постучал по зубам пухлым пальцем и прищурил глаза, пытаясь сосчитать в уме.

— Я думаю, — сказал он наконец, — по крайней мере миль двести, может, чуть больше. Я никогда там не был, но мой отец в молодости бывал в Вене. Это очень большой город.

— Так. Если я правильно понимаю, там начали первыми в Европе продавать кофе.

Энгелберт недоуменно посмотрел на нее.

— Что ты задумала?

— Думаю, кофе нас спасет, Этцель.

— Но я ничего не знаю об этом Каффи, — скорбно возразил пекарь.

— Об этом не беспокойся, — Мина махнула рукой. — Зато я знаю о кофе всё. Нам просто нужно прикупить где-нибудь бобы.

— Какие бобы? — не понял он.

— Кофейные зерна, Этцель, из них готовят этот напиток. — Она нагнулась, взяла его за руки и подняла со стула. — Бери плащ, шляпу, и идем на конюшню. Нам понадобится повозка и наши мулы.

— Мы куда-то едем?

— Нет, едешь ты. Я остаюсь в лавке. Мне нужно тут кое-что сделать. А ты — в Вену. И поторопись. Мы и так потеряли кучу времени.

Спустя некоторое время Вильгельмина смотрела, как фургон с грохотом катится по пустынным улицам Старой Праги. Она дала партнеру подробное описание товара, и даже сделал небольшой рисунок, наказав купить как можно больше кофейных зерен там, где сможет.

— Если получится, возьми черных, жареных, — наказывала она, когда он садился на облучок фургона. — Если таких не найдешь, возьми сырых зеленых, мы сами поджарим. Это не имеет значения. Просто добудь их.

План состоял в том, чтобы найти кофейный магазин и купить зерна оптом. Таким образом, когда после пяти дней пути Энгелберт прибыл в большой город и начал поиски, он был глубоко разочарован, не обнаружив нигде ни одной кофейни. Полтора дня он ходил по улицам, спрашивая у лавочников, бизнесменов и даже праздных прохожих, где бы ему найти кафе в Вене, но никто из встречных никогда не слышал о таком в городе. Утомленный ходьбой, подавленный тем, что зря проделал столь долгий путь, он просто брел куда глаза глядят. В конце концов, он обнаружил себя на берегу медленно текущего Дуная.

Оглядевшись, он понял, что его занесло в порт. Вдаль тянулись склады и небольшие лавки, работавшие для моряков и докеров. Он пошел вдоль пристани и наткнулся на человека, расхаживавшего перед горой мешков. Два грузчика грузили их на большую телегу. Мужчина, одетый в дорогую шерстяную одежду, белоснежную рубашку с кружевным воротником, размахивал руками и призывал редких прохожих к чему-то, чего Этцель не понял. Он размахивал небольшой табличкой, пытаясь привлечь внимание.

Приблизившись, Этцель разобрал слово Bohnen. С него тут же слетело его удрученное настроение. Он остановился и принялся понаблюдать за мужчиной, который продолжал выкрикивать слово «Бобы!»

Заинтригованный, Энгелберт подошел поближе и, выжав из себя последнюю каплю дружелюбия, обратился к незнакомцу.

— Приветствую вас, господин, — сказал он. — Доброго вам здоровья.

— Я бы и тебе пожелал того же, — ответил человек, — но боюсь, что мои проблемы прицепятся и к тебе.

— Сожалею, — ответил Этцель. — У меня тоже проблемы. Могу я спросить, что такое у вас стряслось?

— Я торговец зерном, ja? — ответил мужчина. — Ячменем торгую, рисом, рожью. Со всего света товар, ja?

— Дай Бог вашим делам удачи, — вежливо сказал Этцель.

— Я неплохо зарабатываю, — признал купец. — То есть зарабатывал до сегодняшнего дня. — Он махнул рукой на кучу мешков на причале. — И что мне теперь делать с этими бобами? — Он помахал своей табличкой прохожему: — Эй! Купи бобы! — Однако парень поспешил мимо, даже не повернув головы, и торговец опять повернулся к Этцелю. — Видишь? Они никому здесь не нужны.

— Извините, господин, а что с ними не так?

— Я их только сегодня получил. Долго ждал, а вот теперь вижу, что ждал на свою погибель. — Он запустил руку в ближайший мешок и вытащил горсть сморщенных зеленых бобов.

— И что это? — спросил Энглберт.

— Ха! Вот именно, приятель! Что оно такое? Кто знает? Я во всяком случае, не имею представления. Зёрна, семечки, ягоды — на кой они мне?! Венецианские купцы — жулики! Я заказывал рис, а они присылают черте что!

— Если не возражаете, господин, я спрошу, — отважился Этцель, чувствуя, как в его груди разгорается огонек надежды, — как они называются?

Торговец подозвал одного из докеров.

— Слушай, ты помнишь, как их назвал капитан?

— Кава, — ответил мужчина, передавая еще один мешок своему спутнику в фургоне.

— Вот! Кава! — пренебрежительно повторил купец. — Ты когда-нибудь про такое слышал? Нет! И я — нет! Я три месяца жду партию риса и ячменя, а что получаю? Несколько мешков ячменя, два мешка пшеницы и целую кучу какой-то кавы.

Затаив дыхание, Энглберт облизал губы и спросил:

— А может, они как-нибудь по-другому называются? — Он умоляюще сложил руки на груди и выдохнул: — Может быть, кофе?

— Может, и кофе, да, — согласился торговец. — Да какая разница? Мне-то рис нужен. А что мне делать с этими проклятыми бобами?

Энглберт посмотрел на кучу мешков — не меньше двадцати.

— А вы не позволите мне посмотреть на них повнимательнее?

— Да сколько хочешь!

Энглберт наклонился к открытому мешку и заглянул внутрь. Он достал рисунок, сделанный для него Миной, и сравнил с зернами в мешке. Вроде бы похожи. Дрожащей рукой он поднял несколько зерен поближе к свету. Сомнений не было: именно то, что надо.

— Сударь, рискну предположить, что мы можем оказаться полезными друг другу. Я хочу купить у вас эти бобы.

— Купить?! В самом деле? — изумился торговец.

— Видите ли, я пекарь, и я знаю, что с ними делать. Только много я не заплачу, дам, сколько смогу.

Однако сделку не удалось завершить прямо на пристани. Торговец, несмотря на все свои жалобы, прекрасно знал, как следует вести себя с покупателем, интересующимся тем или иным товаром. Впрочем, и много времени переговоры не заняли. В ближайшей таверне сопровождали сделку квашеная капуста с сосисками, и продажа состоялась под глухой стук пивных кружек. Уже стемнело, когда Энгелберт погрузил в фургон последний из двадцати трех мешков, расплатился с торговцем и взобрался на облучок. Не дожидаясь, пока что-нибудь омрачит его удачу, он сразу же взял курс на Прагу.

Пока его не было, Вильгельмина тоже не сидела без дела. Она рыскала по лавкам в поисках столов и стульев. Время от времени на нее наваливалась странность положения, в котором она оказалась, и тогда приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. По правде говоря, она не могла думать о своем странном положении иначе, как урывками; сама мысль была настолько невероятна, что если думать ее всерьез, можно совсем сбрендить, так что она думала по кусочку. Так продолжалось несколько дней, но одна мысль никак не хотела уходить: как бы то ни было, она оказалась в исключительном положении, зато теперь она, наконец, чуть ли не впервые ощутила себя на своем месте. Да, это совсем другое место, и другое время, но ей здесь было хорошо: сильная, бодрая, эмоционально уравновешенная девушка, вполне довольная собой. В глубине души поселилась некоторая удовлетворенность, которую она не могла объяснить. В конце концов, она решила не копаться в причинах и смыслах происшедшего, а извлечь максимум из этой ситуации.

Так что делами она занималась в прекрасном настроении. Она пристала к домовладельцу Арностови, чтобы тот нашел несколько маленьких чашечек, вроде тех, что используются в трактирах для глинтвейна и горячего эля зимой, а также набор мисочек и тарелочек. Ее настойчивость произвела на него впечатление, он с неохотой согласился и однажды сам доставил пару ящиков заказанной посуды. При этом он обнаружил, что пекарня стала чище и уютней любой таверны. Большую печь и широкий прилавок заливали потоки света из дочиста отмытых окон.

— Was ist los?[10] — опешил он. — Что с пекарней?

— Не беспокойтесь, — сказала ему Мина и поведала о своем проекте первой кофейни в Праге.

— Кофейня? — недоумевал домовладелец. — Что за кофейня?

Но вместо объяснений Вильгельмина только проворковала:

— Приходите через неделю, и вы у меня будете первым посетителем. Так и быть, обслужу бесплатно.

Ей удалось заинтриговать даже этого прожженного циника. Он обещал зайти.

Вернулся Энгелберт, и не с пустыми руками. К этому времени Вильгельмина превратила заведение в уютный зал со столами и стульями, лампами и свечами, пропитанную запахом выпечки.

— Вот это да! — воскликнул Этцель. — Что ты тут натворила?"

— Это Kaffeehaus, — гордо заявила она ему.

Он с удовольствием озирался.

— Ага, вот так, значит, и выглядит Kaffeehaus?

— Ну, я думаю, так они должны выглядеть в Праге. — Она окинула помещение критическим взглядом. — А что, в Вене они выглядят как-то иначе?

— Вильгельмина, в Вене таких мест вообще нет, — ответил он и рассказал, как он напрасно обошел весь город и уже был готов сдаться, когда встретил торговца зерном, мыкавшегося со своими бобами. — Провидение, — торжественно произнес он, — на нашей стороне. Я верю в это.

— Я тоже, — кивнула Мина. — Итак, у нас будет первая кофейня в Европе! Ну уж в Праге-то точно! — Она подошла к двум большим мешкам, которые Этцель сгрузил у порога. — Так, что у нас тут — жареные или сырые?

— Я купил зеленые, — ответил он и продолжил объяснять, как обрадовался, встретив нужного человека с нужным товаром. — Ведь зеленые тоже пойдут?

— Зеленые даже лучше. Их, конечно, надо пожарить, но у нас же есть духовка. А вот как молоть? Как думаешь, найдем мы хорошую ручную мельницу? Ну, такую, в которой зерна можно молоть?

— Ja, я знаю, о чем ты говоришь.

Вильгельмина обрадовалась, поскольку не была уверена, что сумела донести до него свою идею. — А если не найдем, я сам сделаю, — заявил Этцель. — Это не сложно.

— Тогда это на тебе. — Она начала развязывать ближайший мешок. — Сейчас пожарю, — пообещала девушка, но не совладала с большим мешком.

— Нет, нет! Оставь мне, — сказал Этцель, быстро подходя к ней. Он улыбнулся, и было ужасно приятно видеть, что после стольких дней мрака и отчаяния в его глазах снова появился свет. — Это не для женщины.

Она поблагодарила его, а он с легкостью взвалил мешок на плечо и потащил его на кухню. Поставил и раскрыл мешок. Мина смотрела на груду бледно-зеленых бобов.

— Вы только посмотрите на этих малышек, — пробормотала она. — Теперь попробуем превратить их в черное золото.