Талиесин не видел Хариту ни в тот вечер, когда снова пел перед Аваллахом, ни на следующее утро, ни днем. Ближе к вечеру он оседлал коня и выехал за ворота в надежде разыскать ее среди холмов.

Однако вместо этого он выехал к шалашу, который Давид с Колленом соорудили неподалеку от разрушенной церкви.

— Здрав будь, Талиесин! — крикнул Давид, выходя ему навстречу. Коллен поднял глаза от горшка, в котором что-то помешивал на огне, улыбнулся и приветливо помахал рукой.

— Здравствуй, святой человек, — сказал Талиесин, ведя лошадь к шалашу. Он привязал ее к кусту остролиста и поднял глаза к маленькому храму — обычной мазанке с плетенными из лозняка стенами. — Здесь поклоняются Благому Богу?

— Здесь и повсюду, где ведают Его имя, — отвечал Давид.

— Все творение — э… Его храм, — вставил Коллен, но тут же залился краской и спросил: — Правильно я сказал?

— Прекрасно сказано! — рассмеялся Давид. — Все творение — Его храм, да. — Он указал на церковку. — Но это место — особое.

— Почему? — спросил Талиесин. — Этот холм — святой? Или ручей, который бежит под ним?

Давид покачал головой:

— Не холм и не ручей, Талиесин, священно самое место, ибо здесь впервые на этой земле прославили имя Иисуса.

Талиесин огляделся.

— Интересное место. А почему здесь?

— Садись с нами. Мы собрались перекусить. Раздели нашу трапезу, и я расскажу тебе про это место. — Он перехватил взгляд Талиесина, направленный на горшок. — Не тревожься, тут на всех хватит. А Коллен отлично стряпает. Он же галл, у них это в крови.

Талиесин сел, Давид подал ему глиняную миску и деревянную ложку, прочел короткую молитву, и все трое принялись за еду. За похлебкой последовало подогретое вино. Они сидели, с удовольствием прихлебывали из кружек и смотрели, как сгущаются сумерки. Когда в небе зажглись первые звездочки, Давид отставил кружку и начал:

— Давным-давно в этих краях поселилось одно племя. Они жили в свайных домах на озере у подножия Тора. Были у них вождь и друид, а кормились они рыбой из озера, а еще пасли на склонах Тора овец.

На холме они погребали своих мертвецов, ибо здесь стоял безголовый каменный идол. Голова хранилась в пещерке у ручья, и ее время от времени выносили поглядеть на обряды и пляски. Жили они, как было у них заведено, никому не ведомые, кроме ближайших соседей.

Но однажды пришли сюда люди с востока, евреи, и старшим у них был Иосиф — тот самый Иосиф, что плакал над нашим Господом и отдал для Его погребения новый гроб, который высек в скале. Это он вместе с другим человеком, Никодимом, просил прокуратора Пилата отдать им тело распятого Иисуса и похоронил его, как положено по обычаю.

Так вот, Иосиф этот был богат и богатство свое составил на торговле оловом, которой занимался еще его отец. Происходил он из города Аримафеи и мальчиком часто сопровождал отца в поездках на рудники по всему миру. Раз, а может, и не один, приезжали они сюда, на Остров Могущественного, торговать с бриттами.

Иосиф, надо полагать, хорошо запомнил здешние края, потому что, когда Господь вознесся на небеса, он вернулся сюда, захватив с собой многих, уверовавших во Христа. И еще они принесли с собой чашу Тайной вечери, из которой Иисус пил накануне Своей смерти.

Этот-то Иосиф и приказал воздвигнуть на холме храм.

— Тот, что мы сейчас видим? — удивился Талиесин.

— Да нет, вряд ли. Думаю, тут с тех пор было несколько храмов. Однако Иосиф, его слуги и домочадцы жили здесь много лет в мире со всеми, освятили это место своими молитвами, со многими подружились и многих привели в Царствие Божие, хотя вождь озерного народа так и не уверовал. Впрочем, они, видимо, пришлись ему по душе, потому что он дал им двенадцать хайдов земли. Со временем Иосиф и остальные пришельцы умерли, и память о них изгладилась.

— А… э… храм сохранился, — вставил Коллен.

— О да, храм сохранился. И время от времени приходили другие и восстанавливали его. Некоторые говорят, что сюда приходил поститься и молиться апостол Филипп и другие святые.

— А вы здесь зачем? — спросил Талиесин.

Давид улыбнулся.

— Чтобы привести к истинному Богу здешний народ. Тем же заняты и многие наши братья. Господь наш ходит по миру, открывая Себя людям. Он идет впереди, мы следуем за Ним. — Священник робко пожал плечами. — Он оказал нам честь, позволив разделить Его труды.

Талиесин задумался.

— Вы знаете, — сказал он, — что я встретил истинного Бога — в Ином Мире. — И, заметив, как изменился в лице Коллен, добавил: — Вас это смущает?

— Верно, — отвечал Давид, — что наш Господь редко являет Себя таким образом. Однако, — он сделал великодушный жест, — ты человек необычный. Наш Господь показывает Себя когда пожелает, кому пожелает и как посчитает нужным. — Давид помолчал и улыбнулся. — Мы часто забываем, что мы — Его слуги. Не пристало слуге укорять господина. Если нет тому какой препоны, поведай о своем откровении: я был бы счастлив услышать.

— Нет никаких препон, — отвечал Талиесин, — охотно расскажу. — Он начал описывать Иной Мир и туман, в который попал, пытаясь различить будущее своего народа. — Туман сгустился, и я потерял дорогу. Он вышел ко мне в обличье Древнего, в сияющем одеянии. Он открыл мне Себя… показал мне тайны веков… — Талиесин смолк, вновь переживая те поразительные мгновения.

Давид молчал, и через некоторое время Талиесин продолжил:

— Много дней после этого я не мог ни говорить, ни вкушать пищи. Мысли мои были полны величием увиденного, но выразить я их не мог. Вот почему при виде тебя я закричал: с уст моих спала немота, и я произнес слова, которые жгли мне сердце.

— Слова эти были молитвенным песнопением, — отвечал Давид, — я буду помнить их до конца жизни.

— Какая… ммм… удача, — вставил Коллен, — что ты встретил именно нас. Кто другой сумел бы тебя понять?

— Не просто удача! Божественный промысел! — сказал священник. — Но ты ведь друид, а ваш народ поклоняется многим богам. Как вышло, что ты решил отринуть их и служить нашему Господу?

— Так Он повелел. Впрочем, у нас человек волен служить любому богу — тому или другому, или вовсе никому не служить, — как уж ему на роду написано. Мы знаем много богов и немало богинь и чтим всех в равной мере. Есть у нас даже бог, у которого нет имени, но которого называем Благим Богом.

Однако мудрые ведают, что все боги — разные проявления одного и того же божества, потому друид может поклоняться любому из них, зная, что чтит всех.

— И все же мне непонятно, откуда ты знаешь, что тебя призвал истинный Бог.

Талиесин широко улыбнулся.

— Все очень просто. Истина — живая, верно? Все жизнь я взыскал истины, как же мне было ее не узнать, когда она мне открылась? И потом, — продолжал он, — я не первый раз Его видел. Однажды, когда мальчиком я впервые ступил в Иной Мир, Он предстал передо мной и обещал научить, что я должен сказать. — Талиесин подался вперед и тронул Давида за руку. — Я много об этом думал: ты и есть то орудие, через которое завершится мое обучение.

Давид замахал на него руками.

— Ты оказываешь мне слишком высокую честь. Это мне пристало сидеть у твоих ног и выслушивать наставления. Воистину, тому, кто видел Христа лицом к лицу, есть чему нас поучить.

Талиесин изумился.

— Ты что, никогда Его не видел?

— Никогда, — с улыбкой отвечал Давид. — И неудивительно. Мало кто из поверивших в Него удостоился такой радости. Очень мало.

— Так как же ты пошел за Господом, Которого никогда не видел? — удивился Талиесин.

— Написано: «Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и уверовавшие». Господь наш знает, как это трудно, и потому благословение Его на тех, кто верит, не увидев. И мы этому радуемся. Думаю, так же и с твоим Иным Миром: многие в него верят, хотя мало кто из смертных ступал по его тропинкам.

— Верно, верно, — согласился Талиесин. — И все же людям легче было бы обратиться, если бы Единый Бог являл Себя более открыто, разве не так?

— Возможно, — сказал священник. — Некогда Он пришел в мир как человек, и многие уверовали, а многие — нет. Увидеть — еще не значит поверить. И потом Спаситель хочет, чтобы в мире была вера. Вера спасает нас от греха и смерти. Что это за вера, если мы будем верить лишь в то, что видели и осязали?

— Так это очень важно — верить?

— Очень, — сказал Давид. — Только через веру мы приходим к истинному Богу.

Талиесин надолго задумался и наконец спросил:

— Почему Он выбрал меня? И почему явил Себя именно здесь?

Коллен изо всех сил старался следить за разговором. Сейчас он не выдержал и вмешался.

— Он свел нас всех вместе, — ликующе объявил он. — Мы — здесь. Мы — здесь. Мы — вместе.

— Хорошо сказано, Коллен, — одобрил Давид. Коллен улыбнулся робко и отвернулся поворошить палкой костер. — Все так и есть. — Священник взглянул на барда, лицо его в свете костра горело радостным рвением. — Господь привел нас сюда с определенной целью. Хорошо, Талиесин, я наставлю тебя в вере. И вместе мы воздвигнем крепость — крепость веры, и тьма ее не объемлет!

Они проговорили далеко за полночь. Как и ожидал Давид, Талиесин оказался способным учеником. Его ум мог сравниться только с его прозорливостью и памятью.

Давид договорился до хрипоты. Он описал землю Израильскую и древние пророчества о приходе Мессии, рассказал о рождении Иисуса, Его жизни и чудесах, объяснил значение распятия и чудесного воскресения, когда Иисус восторжествовал над смертью. Он и дальше продолжал бы рассказывать, потому что Талиесин готов был слушать до бесконечности, но костер потух, и ночной холод начал забираться под одежду. Давид потер глаза, взглянул на догоревшие уголья, на брата Коллена, заснувшего прямо на земле. Глубокая тишина покрывала холм, луна уже зашла, и стало совсем темно.

— Довольно на одну ночь, — устало сказал Давид. — Ах, — вздохнул он. — Послушай… Так звучит мир и покой.

— Сама ночь утишила мирские борения, — отвечал Талиесин, — чтобы почтить Того, Кто принес нам мир.

— Аминь, — зевая, отвечал Давид. — Пойдем же и мы, отдохнем с миром, пока еще есть время.

В общей сложности Талиесин провел с Давидом и Колленом четыре дня. Под конец этого срока Давид устало покачал головой и воскликнул:

— Я поведал тебе все, что знаю! Только святые отцы в Туре могут рассказать больше. — Он сощурился. — Тебе надо отправиться туда, Талиесин. Сядь у их ног — вытяни из них все, как вытянул из меня! По крайней мере, их познания истощатся не так скоро.

— Ты много рассказал мне, брат Давид. Больше, чем ты думаешь, — отвечал Талиесин. — Спасибо. Я отблагодарил бы тебя, будь у меня хоть что-нибудь ценное. Однако, если у меня есть что-нибудь, что тебе по нраву, только скажи.

— Даром ты получил, Талиесин, даром отдавай. Мы не назначаем цену за наши познания, не отгораживаемся премудростью от людей. Да и не стоит считать себя обязанным другу за пустяк, сделанный из дружеской приязни.

Талиесин обнял священника.

— Друг мой! — воскликнул он и пошел седлать лошадь.

— Отправляйся в Тур, Талиесин. Там Мартин — человек воистину замечательный. Он научит тебя тому, чему не смог научить я. Он ученый и весьма сведущ в вопросах веры. Он будет рад такому ученику.

— Подумаю, — обещал Талиесин, — но прежде я должен вернуться к Аваллаху. Навещу вас при первой возможности. А пока прощайте!

— Прощай!

Талиесин проехал через лощину между двумя холмами и двинулся вдоль подножия Тора, объезжая топь. Наконец он достиг дамбы, соединявшей холм с твердой землей, и продолжил путь ко дворцу. Во дворе его встретил Хафган.

— Четыре дня, Талиесин, — упрекнул его старый друид. — Твой отец о тебе спрашивал, и король Аваллах тоже.

— Неужели четыре? Мне показалось, один миг.

Они пошли в сторону дворца.

— Где ты был?

— Со священником Давидом. Обучался вере в истинного Бога.

— И валялся в грязи, судя по твоему наряду.

— Мы работали за разговором. Время летело. — Юноша остановился и схватил верховного друида за руку. — Это Он Самый, я уверен. Всевышний. Он жил среди людей, на востоке. Его звали Иисус, но Он называл Себя Путь, Истина, Жизнь! Только подумай, Хафган!

— Да, — отвечал друид. — Помню, Кормах упоминал об Иисусе. Говорил, что Его рождение сопровождалось великими знамениями. Но богов много. Не лучше ли почитать Его наравне с другими?

— Он — Любовь и Свет. И Ему следует поклоняться во всей истине. К тому же другие боги — как трава перед Ним, и не пристало нам их почитать. И потом, зачем воздавать почести твари, когда есть Творец?

— В твоих словах есть резон, — согласился Хафган. — Однако другие боги не так требовательны. Многие не захотят подчиняться такой строгости.

— Истина — это истина, ты сам меня этому учил. Если в ней будет хоть капля лжи, она перестанет быть истиной. Я знаю, где она, как же мне теперь от нее отречься?

— Не отрекайся, Талиесин, я бы никогда от тебя такого не потребовал.

Он хотел идти, но Талиесин крепко держал его за руку.

— Боги нашего народа: кузнец Гофаннон, богиня смерти Глота, громовержец Таранис, Эпона-всадница, юноша Мабон, Бригитта — Серебряное веретено, владыка леса Цернунн… да и сам Ллеу Длинная рука — все они указывают на одного безымянного благого Бога. Ты знаешь это, Хафган. Его-то всегда взыскали друиды. Ради Него мудрые с незапамятных времен бродили тропинками Иного Мира. Мы искали Христа, Хафган. А теперь Он нам открылся.

Друид долго обдумывал услышанное. Наконец, взглянув в глаза Талиесина, горевшие ясным светом, он произнес:

— Мне по сердцу твои слова. Но отринуть отеческих богов…

— Не отринуть. Подумай: ты меняешь изображение на первообраз, переходишь из тени в свет, отказываешься от рабства ради свободы.

Хафган улыбнулся.

— С тобой не поспоришь. Уже и сейчас твои речи — стрелы Благого Бога.

— Каждый воин приносит клятву стоять за своего господина. Недруги все ближе. Набат пробил, враг у ворот, надо принимать бой.

— Ладно, ладно, только не требуй, чтобы все разом встали на твою сторону.

Они вошли во дворец и прошли в большой зал. Сквозь высокие окна лился яркий солнечный свет, белым золотом рассыпаясь на блестящих каменных стенах. Талиесин быстро огляделся.

— Где все? — спросил он.

— Устали жить в зале и под предводительством Киалла разбили лагерь неподалеку. Но твой отец и Аваллах ждут нас в царских покоях.

Они пересекли светлое пространство зала, отражаясь в зеркальной поверхности пола, словно шли по воде, и очутились перед занавесом в дальнем конце. Слуга отдернул завесу, и они вошли.

В этот миг Аваллах говорил:

— …союз между нашими народами послужит взаимному благу. Мы с братом долго обсуждали это и решили…

По обе стороны от короля-рыболова сидели двое мужчин, очень с ним схожие: длинные темные кудри, густые черные бороды, богатые одеяния, изукрашенные самоцветами кинжалы за поясом. В обоих угадывалось то же величие. Можно было не сомневаться, что оба — волшебные существа, родичи Аваллаха.

Все глаза устремились на вошедших.

— А вот наконец и Талиесин, — сказал Эльфин, поднимаясь ему навстречу. — Мы тебя ждали.

— Прошу простить меня, государи, — произнес юноша, обращаясь к Аваллаху и своему отцу. — Я только что вернулся.

— Это певец, о котором я тебе говорил, — шепнул Аваллах сидящему справа, потом повернулся к Талиесину. — Мой, брат, Белин, — произнес он, — и мой сын, Майлдун. — Им обоим он сказал: — Талиесин, сын короля Эльфина.

— Король Аваллах предлагает нам заключить союз, — объяснил Эльфин. — Мы как раз собирались это обсудить.

— Что тут обсуждать? — удивился Талиесин. — Конечно, нам хорошо заручиться столь могущественным союзником… хотя не вижу, какой прок от этого союза Аваллаху?

Царь кивнул.

— Твой сын одними и теми же словами вызывает на бой и обезоруживает. Полезное умение для короля. Однако вопрос остается: что даст нам этот союз?

Тут заговорил Белин.

— Как уже говорил Аваллах, мы и сами чужаки в этой стране, однако в отличие от вас не можем вернуться на родину. Тайрн, Саррас, вся Атлантида лежат на морском дне. Мы уцелели, но жить нам куда труднее, чем представляется на ваш взгляд.

— Однако вы неплохо устроились. — Эльфин обвел рукой великолепный дворец.

— Не будет похвальбой, если я скажу, что это всего лишь тень, жалкое подобие того, что мы оставили позади. Однако бессмысленно оплакивать прошлое, которого не воротишь. У нас нет выбора, кроме как ужиться со страной, в которой мы оказались.

— На наш взгляд, — отвечал Эльфин, — вы прекрасно с ней уживаетесь.

— И все же, — в голосе Аваллаха прорезалась печаль, — это не так, как видится со стороны. Если мы хотим жить здесь и дальше, нам надо меняться.

— В чем же?

— Нам многого недостает, — произнес король-рыболов. — По правде сказать, нам недостает того, без чего нам не выжить в этом суровом краю, — того, что можете дать вы.

— Мы и рады бы помочь вам, чем сумеем, — отвечал Эльфин. — Однако у нас нет ничего своего, как ты прекрасно знаешь. И уж конечно ничего такого, чем бы не обладали вы.

— Я не о том, что можно потрогать руками, — сказал Аваллах.

— Так что же у нас есть, необходимое для вашей жизни?

— Вы — народ воителей, — отвечал Белин. — Вы закалены в боях. Мы ненавидим войны, но понимаем: чтобы удержаться здесь, придется воевать.

— Вы что, предлагаете, чтобы мы сражались вместо вас? — недоверчиво спросил Эльфин.

— Да, в обмен на землю, — отвечал Аваллах.

У Хафгана вырвался сдавленный стон. Лицо Эльфина ожесточилось.

— Подавитесь своей землей! Кимры — не рабы!

Царевич Майлдун вскочил. Лицо его искривила высокомерная усмешка.

— По мне, так у вас нет выбора. Вам нужна земля, нам — воины. Все просто. А какой еще от вас прок?

Эльфин побагровел от гнева и открыл было рот, чтобы ответить. Однако, прежде чем он произнес хоть слово, Талиесин выступил вперед и встал между отцом и Аваллахом.

— Позволь нам удалиться, король Аваллах, чтобы мы могли между собой обсудить твое предложение.

— Не будем мы… — начал Эльфин с жаром.

Талиесин повернулся к нему.

— Давай сейчас же уйдем, — сказал он мягко.

Эльфин круто развернулся и вышел. Хафган и Талиесин последовали за ним. За все время, что они шли по дворцу, никто не произнес ни слова.

— Киалл бы его убил, — мрачно произнес Эльфин, когда конюхи подбежали с лошадьми.

— Он не знал, что говорит, — молвил Хафган.

— Глотку перерезают за меньшее.

— Он по-настоящему заблуждался.

— А будь со мной мой кинжал, его сын был бы по-настоящему мертв!

— Сейчас твоими устами говорит гнев, — сказал Талиесин. — Я не буду слушать.

Лошадей подвели. Эльфин выхватил у конюха поводья и вскочил в седло.

— Ты едешь?

— Нет, — отвечал Талиесин. — Я задержусь ненадолго и попробую переговорить с Аваллахом.

— Нечего с ним разговаривать. Мы уходим из этих краев.

— Позволь мне прежде поговорить с ним с глазу на глаз. Может быть, он уже жалеет о своей ошибке.

— Ладно, говори, — буркнул Эльфин. — Я тем временем займусь сборами. Видно, что мы здесь больше не нужны.

Подковы зацокали по двору, а Талиесин вернулся во дворец. Когда он шел по переходу в зал, впереди мелькнула тень. Он остановился и позвал:

— Выйди, друг, поговорим лицом к лицу.

Через мгновение из темноты выступила худощавая фигура Аннуби. Талиесин и прежде видел царского советника, но лишь издали и мельком. Сейчас его изумил облик этого человека: смертельная бледность, скорбный рот, потухшие серые глаза, на голове редкий седой пух. Прорицатель шагнул вперед, и тени как будто сгустились, надвинулись вместе с ним, — так плотно окружала его тьма.

— На одно слово, господин, — вздохнул Аннуби. Он стоял очень близко, и Талиесин ощутил гнилостный запах из его рта.

— Ты советник Аваллаха, — сказал Талиесин.

— Я им когда-то был. — Прорицатель мертвыми глазами смотрел на юношу. — Однако я утратил зрение и голос.

Талиесин поежился под этим мрачным, пугающим взглядом.

— Чем могу тебе служить?

— Оставь нас, — прошипел Аннуби. — Твой отец прав, вы здесь больше не нужны. Уходи и не возвращайся.

— Почему? Зачем ты нас прогоняешь?

— Аваллах говорит о будущем, о союзах… ба! Мечты! Обольщения! У нас нет будущего. Мы принадлежим к миру, который погиб и не возродится.

— Возможно, — сказал Талиесин. — Времена проходят, мир изменяется. Так устроена Вселенная. Но… — Он обвел рукою дворец, — …вы и тут неплохо устроились.

— То, что ты видишь вокруг, — обман зрения. Это ничто — менее, чем ничто! — Он сухощавой рукой ухватил Талиесина за плечо. — Мы — отзвук умершего голоса. А вскоре стихнет и отзвук.

Талиесин хотел снять его руку со своего плеча и почувствовал кости под дряблой кожей запястья.

— Но он еще не стих. И не стихнет, покуда есть те, кто его слышит. — И юноша зашагал по переходу.

Аннуби за ним не пошел, но снова вжался в тень.

— Мы умираем, — простонал он, и тьма застонала с ним. — Уйди и дай нам умереть с миром!

Слуга вновь провел Талиесина во внутренний покой. Белин ушел, но Аваллах с Майлдуном по-прежнему были здесь. Оба уставились на Талиесина; Майлдун нахмурился, но Аваллах принудил себя улыбнуться.

— А, это ты, Талиесин? Выпьешь с нами вина? — Он налил кубок и протянул юноше.

— Отец говорил, что ты искусный певец, — вставил Майлдун. — Жаль, что я никогда тебя не услышу. — Он высокомерно усмехнулся.

— Ты лучше других должен понять, — сказал Талиесин. — Мой отец не был бы королем, если бы оставил без внимания прямое оскорбление себе и своему народу.

— Так значит, союз с нами для вас оскорбителен? — с жаром спросил Майлдун.

Глаза Аваллаха сузились.

— Ты видишь, как легко извратить смысл? — спросил Талиесин.

— Все я понял! — Майлдун грохнул кубком о стол.

— Все ли? — Талиесин взглянул прямо ему в лицо. — Тогда я напрасно сюда вернулся.

— Погоди! — шагнул вперед Аваллах. — Кажется, я понял… или начинаю понимать. Останься, Талиесин, поговорим.

— Что с ними разговаривать? — сердито вскричал Майлдун. — Все против нас, отец. Мы можем полагаться лишь на свои мечи. Пойми!

— Выйди, Майлдун, — мягко попросил Аваллах. — Я поговорю с Талиесином.

Царевич с грохотом поставил на стол кубок, вино плеснуло на камни у его ног, густое и алое, как кровь. Аваллах подлил себе еще вина и, когда Майлдун вышел, указал Талиесину на кресло.

— Мой сын несдержан, — сказал Аваллах. — Я сам когда-то таким был. Ему нужно то, чего у него нет, а то, что у него есть, ему не нужно. Это мешает жить. — Король-рыболов подошел к креслу и с превеликой осторожностью опустился в него. — Сядь, Талиесин.

Бард сел.

— Твоя рана тебя тревожит?

— Увы, сегодня опять, — вздохнул Аваллах. — Она то хуже, то лучше.

— Странная болезнь, — посочувствовал Талиесин.

— Да уж, — согласился Аваллах. — И единственное от нее средство — общество священника Давида.

— Я тоже ощутил на себе его силу — вернее, силу Бога, которому он служит. Возможно, если ты обратишься к Господу Вышнему, ко Христу… — начал Талиесин, и свет вспыхнул в его глазах.

— А я и обратился, — молвил Аваллах. — Я поклялся Ему служить и принял водное крещение здесь, в моем озере. За себя и за всех моих домочадцев. Так у нас принято. И все же Всевышний не посчитал нужным исцелить мою немощь. Возможно, как говорит Давид, Он учит меня смирению. Я и впрямь много не знаю об этом новом Боге.

Аваллах задумчиво отхлебнул вина, потом поднял взгляд и весело улыбнулся.

— Странно, не правда ли? Чужаки из разных миров, объединенные верой в одного Бога. Так пусть между нами не будет недоразумений. — Он отодвинул чашу, словно она-то и была источником непонимания.

— Прекрасные слова, — отвечал Талиесин. — Я убежден, что ты не хотел нас оскорбить. Однако тебе следовало знать, что твое щедрое предложение ввергает нас в узы рабства. У моего народа земля принадлежит королю, а король — земле, с древних времен они нераздельны. Жизнь клана зависит от правды короля: если он правит справедливо, на земле царят мир и благоденствие. Если король процветает, процветает и земля.

— Так и у нас, — заметил Аваллах.

— Король служит земле и защищает ее. Он раздает ее своим людям, а те в обмен должны являться с оружием по его зову.

Аваллах долго молчал.

— Спасибо, что объяснил, — сказал он наконец. — Теперь я понял, как оскорбительны были мои слова, и сожалею, что говорил, не ведая.

— Я не держу на тебя обиды.

— Тогда скажи мне, Талиесин, как мне загладить сделанное?

— Это будет нелегко, — отвечал Талиесин.

— Говори, я готов на все.

— Отлично. Вот как ты сможешь вернуть себе доверие моего отца. — Талиесин изложил Аваллаху свой план, царь согласился.