«Буря» шла низко над гладкими голыми по зиме холмами Глен-Морвена, земля рябила в ярком свете прожекторов. Чем дальше они летели, тем больше Джеймс восхищался навыками Риса; он без труда управлял быстрым, маневренным вертолетом с повадками лучших пилотов Королевских ВВС.

— Вот, — сказал Эмрис, его голос звучал в наушниках. — Это здесь.

Они покинули Глен Слугейн Лодж глубокой ночью. Словно во сне, Джеймс брел по темной лужайке к вертолету. В кабине они пристегнули ремни — Рис и Джеймс впереди, Эмрис позади. Рис запустил двигатель на прогрев, раздал наушники, быстро провел предполетную подготовку, открыл дроссельную заслонку, и они начали набирать высоту, медленно вращаясь в бесконечной, усыпанной звездной пылью тьме.

Сделав длинный, пологий поворот, вертолет взял курс на северо-запад, прочь от Бремара, и дальше шел над дикими холмами Марского леса. Через некоторое время Рис повернул на юго-запад и включил автопилот. Джеймс откинулся на спинку кресла и попытался получить удовольствие от полета, но, кроме редких фонарей одиноких ферм далеко внизу, фар машин на дороге, или далекого сияния города, ничего не было видно. Вскоре даже эти маленькие огоньки исчезли.

Тьма наверху, тьма внизу, словно во чреве кита или в глубокой пещере. Ощущение движения пропало. Джеймсу казалось, что они зависли между небом и землей, застыв во времени и пространстве. Лица, освещенные зеленым свечением приборной доски, казались призрачными, они сидели в слегка вибрирующем коконе, вселенная вокруг замаскировалась, стала невидимой и неведомой. Джеймс прислушался к рокоту двигателя — приглушенный наушниками, он звучал как далекий гром — и почувствовал, что погружается в своего рода сон наяву.

Хотя он по-прежнему сознавал себя и окружающее — Рис рядом, собранный и молчаливый, свист лопастей, ветер и всепоглощающая тьма — его мысли неслись бурным потоком, в котором все смешалось: металлический привкус лондонского воздуха, устланные ковром лестницы в Кензи-Хаус, поскрипывание дворников по дороге домой из Питлохри, бумаги в руках Коллинза, стук подошв по парковой дорожке, орган во время службы в церкви, старая копия свидетельства о рождении, запах вареной капусты в доме Говарда Гилпина, улыбка Кэла при виде Изабель, входившей в комнату… и так без конца.

Сколько он оставался в этом полусне-полуяви, Джеймс не знал. Может быть, века, или минуты… Образы в сознании наслаивались, образовывали причудливые калейдоскопические комбинации, но тут же рассыпались и создавали новые еще более странные картины. Время, как и мир за бортом, превратилось в ничто; оно могло существовать, но больше не имело смысла. Джеймс существовал так же: живой, но безвольный, внешне неподвижный, а внутри — шквал бешеной, бессвязной деятельности.

Затем, спустя целую вечность, Эмрис произнес: «Это здесь», — и Джеймс вздрогнул от звука его голоса. Он увидел внизу быстро приближающуюся землю. Через минуту вертолет уже застыл неподвижно… только вот где? Ночь длилась. Темнота окружала их. Джеймс понятия не имел, сколько времени они летели и где находятся. Рис выключил двигатель и фары, и какое-то время они подождали, пока лопасти перестанут вращаться. Затем ступили на землю, в полное безмолвие. Ни машин, ни лая фермерских собак вдалеке, даже ветер не шелестел сухой травой под ногами.

— Думаю, костер бы не помешал, — промолвил Эмрис.

Да что же тут найдешь для костра в такой темноте, подумал Джеймс и обернулся, ощутив неожиданное тепло. Позади горел вполне приличный костер, языки пламени тянулись ввысь.

Они стояли у костра, греясь. Джеймс размышлял о том, что все происходящее все дальше уходит от реальности. Вот уже второй день он шаг за шагом удалялся от обыденного в сторону чудесного. И, как ни странно, это его не особенно удивляло. А что такого? Вполне естественно стоять среди ночи возле костра, ощущая его живительное тепло. Ситуация такая же старая, как и само человечество.

А потом Эмрис запел.

Он просто открыл рот, и выпустил в мир чудесный голос, словно наклонил бокал и пролил тонкое редкое вино, дав ему свободно утекать в ночь.

Джеймса так поразило это неожиданное выступление, что он не сразу сообразил, что ни слова не понимает из того, что поет старик. Слова напоминали гэльские, но такого гэльского Джеймс никогда не слышал. Мелодия была одновременно и жалобной, и мучительно горько-сладкой, душевной она была, как в лучших старых шотландских и ирландских балладах, где пелось о мертвых возлюбленных, проигранных битвах, павших героях. Джеймс зачарованно смотрел, как этот замечательный человек своим великолепным голосом творит чудо.

Эмрис, похоже, прекрасно понимал, о чем он поет, в голосе его звучали властность и проникновенность. Он не просто пел, он жил в песне. А может, он и становился самим собой, только когда пел? На глазах Джеймса привычное обличье исчезло, теперь перед ним стояло загадочное существо, словно Эмрис сбросил маску, которой вынужден был прикрывать свою нездешнюю сущность.

Джеймс одернул себя. Это все усталость, почти истощение, эмоции, вызванные каскадом недавних событий. Он попытался вслушаться и тут же заметил, как ускорилось сердцебиение. Кожу на затылке покалывало, и он начал чувствовать, будто его разрывают пополам. Кто-то схватил его душу двумя чудовищными руками и теперь тянет в разные стороны. И, что самое странное, душа не рвется, а покорно растягивается.

Краем сознания он отметил, что воздух вокруг него словно бы твердеет. Мелькнула мысль: вот каково приходится насекомым, заживо утонувшим в янтаре.

Ощущение того, что он растягивается, становится все более тонким и бесплотным внутри, все более твердым снаружи, было довольно противным, к тому же что-то происходило с глазами — по краям поля зрения все плыло. Он стоял перед огнем, слушал этот дивный голос, и чувствовал, как его окружает нежная, но властная сила; каждая нота этой песни, казалось, тянулась золотой нитью, связывая его сияющими петлями.

Эмрис поднял лицо к невидимым небесам, и песня взлетела ввысь, в черную ночь. Джеймс видел только сверкающую россыпь красно-золотых искр, вылетающих из костра. И вдруг напряжение внутри исчезло. Он был свободен. Зато пришло ощущение стремительного подъема, словно он стал одной из искр, и теперь вместе с другими улетал в небо. Во всем теле ощущалось покалывание, и в этот момент его fiosachd взорвался с такой силой, как никогда доселе. Из концов пальцев полетели языки призрачного пламени.

Fiosachd, как и прежде, встряхнул сознание. Чувства неимоверно обострились. Он слышал, как огонь бежит по дереву, когда оно шипит, высвобождая накопленную влагу в виде пара; потрескивание веток в костре обрушивалось на него выстрелами из винтовки. Он видел не только пламя, пульсирующее и дрожащее, ему стала доступна и ультрафиолетовая часть спектра: переплетающиеся короны, окружающие каждый язык огня многоцветной радугой. Он легко распознавал не только сумеречную остроту древесного дыма, но и землистую сырость мха, растущего на бревнах.

А самое главное, он стал понимать, что песня Эмриса — не бессмысленный набор неизвестных слов; в ней был ритм, рефрены, а незнакомые слова превращались в сложную рифмованную балладу. И чем дальше он слушал, тем лучше понимал, о чем поет старый бард.

Он сосредоточился и, к своему изумлению, уловил в потоке слов: croidh — «сердце». Еще одно слово anrheg — «дар»… Еще, еще и еще… Как медведь, выхватывающий из быстрого ручья рыбу, он выхватывал слова из песни и они складывались в смысл. Эмрис пел о человеке, о герое, защитнике своего народа, который ушел, оставив свой народ без… крыши? Нет, без покровительства, без защиты, словно дом без крыши.

На востоке начало светлеть. Джеймс заметил, что облака, закрывавшие ночное небо, с приближением рассвета редеют. Темнота вокруг превращалась в туманное опаловое свечение, и тут Эмрис вдруг замолчал. Он широко раскинул руки и воскликнул: «Смотрите!»

Джеймс воспринял это как команду и повернулся. Они стояли на краю безлесной равнины. Перед ними — невысокий холм — не выше нескольких десятков футов в высоту, но очень широкий. На склоне холма земля словно взломана: дерн торчит комьями, словно огромные кулаки бьют в него из-под поверхности. Вершина холма более или менее ровная, будто ее срезали, вокруг беспорядочно разбросаны невысокие бугры, а один возвышается прямо по центру. Несколько неглубоких канав пересекали равнину и поднимались вверх по пологому склону, исчезая под старыми курганами. Да, это были именно курганы, теперь Джеймс не сомневался. Все заросло жестким утесником, чертополохом и унылыми зарослями поеденного овцами вереска.

Мрачная и серая в слабом предрассветном свете равнина и эти курганы казались совсем заброшенными. Туман висел над ней влажными призрачными пятнами, с низких ветвей утесника вода капала на сырую землю. Не было в пейзаже ничего, способного привлечь внимание, ничего, чтобы пробудить воспоминания, и уж тем более — разжечь воображение.

А в Джеймса словно молния ударила с ясного неба. Он смотрел на эту Богом забытую равнину и думал: я уже бывал здесь раньше.

Но как это может быть? Он даже не знает, где находится, понятно только, что на север от границы, а были тысячи мест, в которых он никогда не был. Эти холмы… эти канавы… не было им места в его памяти. Или было?

Отвернувшись от костра, он шагнул к холму, он узнал… узнал с диким ликованием. В душе взвихрились чувства. Их сменило благоговение сродни тому, которое испытывает солдат, возвращаясь домой с заморской войны. А еще так смотрит мужчина на свою невесту, когда видит ее впервые в день свадьбы. Он узнал, словно встретил дорогого друга после долгой разлуки.

— Вот! — воскликнул Эмрис. — Время между временами!

И снова Джеймса посетила мысль-уверенность: «Я был здесь раньше!»

Джеймса пробрал озноб. Не от холода, а от этой неопровержимой уверенности. Нет, то, что открылось его глазам сейчас, совсем не походило на то, что он помнил. Некогда здесь стоял город: все эти курганы, бугры, канавы и пригорки некогда были зданиями, домами и стенами, улицами и дорогами.

— Я знаю это место, — заявил он, взглянув на Эмриса, стоявшего, раскинув руки, лицом к восходящему солнцу.

Джеймс сделал еще один шаг в сторону кургана, и земля ушла у него из-под ног. Толстый слой дерна растаял, обнажив под ним фигурный камень. Еще шаг, и камни вновь встали на свои древние опоры. Господи Боже, внутренне ахнул он, что происходит?

Ошеломленный потоком неясных пока чувств, он сделал еще несколько шагов. Перед ним вздымались стены. Еще шаг-другой, и вот уже нет унылой равнины, и он идет к распахнутым воротам в высокой крепостной стене.

Caer Lleon… [Так именуется славный город Камелот у Кретьена де Труа, барда XII века, основателя цикла историй о Короле Артуре.]

Слово возникло само собой, и было признано. Так звалась эта крепость.

Едва волоча ноги от удивления, он поднялся по длинному пандусу к высоким деревянным воротам. Частью сознания он прекрасно понимал, что здесь нет и не может быть ни ворот, ни стен, ни улиц, и все же они окружали его со всех сторон. Он мог протянуть руки и коснуться их.

Подойдя к воротам, Джеймс оглянулся через плечо и увидел, что вертолет исчез. Равнина, еще недавно совершенно безлесая, покрылась деревьями. Эмрис и Рис неподвижно замерли у костра на опушке и молча наблюдали за ним. Торопясь проникнуть в смысл происходящего и опасаясь, как бы оно не исчезло вслед за вертолетом, Джеймс торопливо двинулся дальше.

Миновав ворота, он поспешил по узкой, вымощенной каменными плитами улице к центру крепости, мимо деревянных построек — круглых, вытянутых, — но у всех крутые крыши, крытые соломой. Ему пришло в голову, что это склады и мастерские; и как бы в ответ на эту мысль он услышал призрачный лязг молота по железу и конское ржание. Прямо перед ним за голым двориком возвышался большой пиршественный зал — высокое, прямоугольное здание — намного больше любого другого. Четыре грубо обтесанных дубовых столба по углам, ствол, расколотый вдоль, поддерживает арку из резного камня. Стены представляли собой широкие деревянные панели под высокой соломенной крышей. Косяки дверей и притолоку покрасили: деревянные столбы в красный цвет, каменную притолоку — в синий. Джеймс увидел расписной вход и понял, что это большой пиршественный королевский зал.

Даже не заглядывая внутрь, он знал его устройство не хуже собственного дома в Блэр Морвен. Джеймс вошел. После дневного света здесь было темновато, но можно было разглядеть большой очаг, длинные скамьи и столы. В одном углу на плетеной перегородке висело огромное квадратное знамя: извивающийся красный дракон на зелено-белом поле.

Образ на знамени был примитивным и мощным. Едва взглянув на него, Джеймс почувствовал, как заколотилось сердце. Он словно вырастал над собой, кровь забурлила в жилах.

«Я жил здесь. Я ел за этими столами, я спал под этой крышей».

Мысль потянула за собой целую картину: огонь в очаге и люди на скамьях — едят, пьют, громко обсуждают недавно выигранную битву. Среди остальных заметно выделялся один человек: широкоплечий, высокий, наделенный ощутимой силой военного лидера; вождь в багряном плаще с выбеленным щитом с грубо намалеванным красным крестом. Он разговаривал с двумя близнецами, тоже высокими, с коротко стриженными волосами и золотыми браслетами на голых сильных руках.

Джеймс хотел всмотреться в эти лица, но вдруг ощутил, как потяжелели руки: перед ним стояла женщина: на гладких щеках и высоком благородном лбу нанесены синим цветом знаки, легкая кольчуга воина, но не простая, а сделанная из крошечных серебряных колечек, так что кольчужная рубашка переливалась и мерцала, когда она двигалась. Золотой обруч на ее шее выдавал ее королевский сан. Волосы черные, как вороново крыло, глаза голубые, как лед, под ровными черными бровями. Теплые губы приблизились, руки легли ему на грудь. Она шепнула имя, он почувствовал ее теплое дыхание у себя возле уха, и его охватила такое сильное желание, что сердце подкатило к горлу.

«Я хочу ее! Хочу заняться любовью с этой призрачной королевой!»

Не выдержав напряжения, Джеймс повернулся и быстро вышел из зала обратно во двор. Огляделся, и пошел по одной из улиц. Она привела его к той части крепости, где преобладали каменные постройки — очень старые; камень для них явно добывали в каком-то карьере. У двух домов были даже верхние этажи с квадратными окнами. Еще здесь стояла церковь.

Джеймс не мог бы сказать, почему он решил, будто видит церковь, простое каменное строение выделялось разве что черепичной крышей. Грубая деревянная дверь была открыта; он подошел и заглянул внутрь. За дверью в небольшом зале могло разместиться едва ли больше двадцати человек. Пусто. Только высокая свечная стойка, да каменный алтарь из трех больших камней. На стенах высечены маленькие кресты, а между ними выгравированы слова на латыни.

Латыни Джеймс не знал, но почему-то понимал надписи: «Отец Света, просвети меня», — прошептал он и почувствовал непреодолимое желание войти внутрь.

Он осторожно вошел в помещение. Пахло пчелиным воском и нагаром — как если бы кто-то только что потушил свечу. Он подошел к алтарной плите и встал перед ней, рассматривая глубоко врезанное в камень изображение меча.

Что-то заставило его протянуть руку и коснуться рукояти меча. Под пальцами был холодный камень. Во сне так не бывает! Твердая каменная поверхность не оставляла сомнений. Джеймс отдернул руку, как будто коснулся расплавленного металла.

У двери часовни обозначилось движение, но Джеймс не обернулся. Он знал, что Эмрис последовал за ним в крепость.

— Иногда память может сыграть с человеком злую шутку, — сказал старик.

— Это что, галлюцинация? — спросил Джеймс, не в силах оторвать глаз от меча в камне.

— А ты как думаешь? — спросил Эмрис, входя в часовню.

Неопределенный ответ привел Джеймса в раздражение.

— Да ничего я не думаю! — выкрикнул он. Голос в голом каменном помещении прозвучал странно. Эмрис однако ничего не ответил. Тогда Джеймс сбавил тон и спросил: — Так что со мной происходит?

— Я мог бы сказать тебе, — ответил старик, — но лучше тебе самому догадаться.

— Я не понимаю.

— Вижу. — Он запнулся, и Джеймс понял, что Эмрис едва не произнес имя — его имя.

— Почему вы не хотите сказать?

Изнутри поднималась паника. Джеймсу казалось, что он отчаянно цепляется за отвесную скалу, а опоры под руками крошатся, стоит ухватиться за них. Сделав над собой усилие, он твердо посмотрел Эмрису в глаза и сказал:

— Я был здесь раньше, верно?

— Да.

Больше ни слова, но Джеймсу и не нужны были подтверждения. Все его существо говорило об этом с того момента, когда он ступил на холмистую равнину.

— Боже, помоги мне, — выдохнул он. — Но как это возможно?

Эмрис подошел к нему; Джеймс повернул голову и замер. Силы стремительно оставили его. Старик невероятно изменился.