Я занималась разными делами по дому, ходила взад-вперед, носила воду из колодца, и все поглядывала на свою гостью, сидевшую на лавке возле дома. Лицо обращено к солнцу, глаза прикрыты, тонкие пальцы бережно перебирали дужки круглых светозащитных очков. Заслышав мои шаги, она открывала глаза, спрашивала, не надо ли чего помочь, смотрела вдаль, за огород, и снова закрывала. Она не загорала, не дремала, просто давала отдых утомленным работой глазам.

Я покончила с делами, села рядом, сняла с ног резиновые сапоги, уместилась поудобней и тоже подставила лицо солнцу.

— Ты знаешь, о чем я мечтаю? Давным-давно… Даже и не представляешь! — задумчиво улыбаясь, спросила она и тут же неожиданно поинтересовалась: растет ли у нас в огороде мак? Спросила об этом так, будто речь шла о каком-то редкостном, заморском растении, и при этом в упор посмотрела на меня.

А я все рисовала, все рисовала…

После седьмого класса бабушка отпустила меня на юг, со знакомой девочкой, к ее родным. Мыс нею купались в море, загорали, гуляли по набережной, смотрели на огромные морские пароходы. Однажды мы с нею поднялись высоко в горы. А там!.. Там цвели дикие маки! Я, не помня себя от радости, бросилась их рвать. Вся исцарапалась, платье перепачкала, зато цветов нарвала целое беремя! Потом, не разбирая дороги, мы мчались вниз, домой.

Тетя, увидев меня с огромным букетом диких маков, вскрикнула, попятилась и стала отмахиваться руками:

— Брось! Брось сейчас же! — голос ее срывался, губы брезгливо кривились, в глазах был ужас.

Я не могла понять, что произошло, но вид и поведение тети так меня напугали, что я тут же как что-то мерзкое, отвратительное, поспешно бросила цветы в помойку, посмотрела на рассыпавшийся букет, на руки, понюхала их — и от дурного запаха меня начало тошнить. А тетя все твердила:

— Брось! Брось сейчас же! Они ядовитые…

Прошло какое-то время. Тетя успокоилась, заставила меня тщательно, с мылом вымыть руки, переодеться, и стала кормить нас ужином.

Запах горных маков преследовал меня весь вечер, всю ночь. Стоило мне закрыть глаза, как ворох цветов, выброшенных на помойку, тут же являлся передо мною, оживал… Ядовито-зеленые стебли начинали шевелиться, извиваться, корчиться, подминая под себя сникшие, изуродованные цветы, расползаться по сторонам… Я вскрикивала, забивалась в угол кровати, тянула к подбородку одеяло.

Тетя несколько раз ночью заходила к нам в спальню, щупала мой лоб, заставляла пить лекарство, укрывала одеялом и удалялась. На другой день мы уехали.

Долгое время я не могла и смотреть на маки, даже на те, которые цветут в огородах и палисадниках. Потом забылось. И вот теперь, когда я сама стала художницей и так уж много и всего нарисовала, мне вдруг захотелось нарисовать цветущий мак, нарисовать не абстрактно, не по-современному, а как в детстве…

— А я боюсь, что так уж не сумею, — вздохнула моя гостья. — Нарисую совсем-совсем по-другому… Вот и думаю: если увижу цветущий мак в огороде, на корню — присяду перед ним и буду долго-долго рассматривать его и запоминать. И тогда, может быть, верну ту милую пору моего детства… хотя бы в рисунке…

— Может быть…