Выйдя из загса, Толя счастливо прищурился на высокое, высветленное осенним солнцем небо, вокруг огляделся, встретился с Лизой взглядом, притиснул ее локоть и, потупившись, сказал:

— Мы с тобой сначала на кладбище… — и, обернувшись к компании, повторил уже громче: — Мы с Лизой сначала на кладбище… к бабушке. А вы можете сразу домой. Мы недолго.

Получилось замешательство: такого жители небольшого городка и не знали, чтоб из загса — на кладбище. Толя посерьезнел лицом, нахмурил светленькие брови, сжал прохладную руку невесты выше локтя и повел к машине.

На Лизу кладбище всегда наводило жуть, но она справилась с собой и покорно села в машину. У входа на кладбище Толя помог ей выйти, подал цветы и, взяв Лизу, как маленькую, за руку, повел меж старых лип и берез, меж заросших холмиков с отлинявшими венками на крестах и пирамидках и остановился перед маленьким памятником.

Толя положил к подножию памятника несколько цветов, взятых из свадебного букета, встал на колено перед могилой и какое-то время стоял, опустив голову. Затем поднялся и осипшим от волнения голосом сказал:

— Дорогая бабушка! Я сегодня очень счастливый!.. — подавил подступившие слезы. — Я постараюсь быть… я обещаю тебе, что буду хорошим мужем… и отцом. Как жалко, что тебя нет… Но я никогда тебя не забуду, дорогая моя бабушка! — и чуть попятился, уступая место Лизе.

— Спасибо, бабушка, за Толю! — Лиза покусала губы. — Спасибо… — поклонилась и положила цветы на могилу. — Спи спокойно… — взяла Толю под руку. — Спи спокойно, бабушка… — и нерешительно повела его к выходу.

За столом Лиза почти не сводила глаз со своего Толи. То он виделся ей таким, какой есть, счастливым, смущенным, самым лучшим на свете… То виделся тем, далеким, захудалым, затравленным парнишкой, каким его мысленно себе представляла после Толиного рассказа про свою жизнь, в тот день, когда он попросил ее выйти за него замуж.

Был март.

Отец с матерью, изрядно выпившие по случаю женского праздника, дрались и ругались всю ночь. На полу валялись оборванные с окна шторки, перевернутая вверх ножками табуретка, в кухонном окне было выбито стекло — отчим метил ботинком в мать, да промахнулся. Он почти до утра слонялся по избе, натыкался на стол на кровать, пинал опрокинутую табуретку, требовал у матери вина или денег и все искал топор или нож.

Толя, ни жив, ни мертв, втиснулся между стеной и спинкой кровати и от страха не кричал даже не шевелился. Темные глаза его расширились и не мигая следили за отчимом, с лица почти исчезли веснушки, худенькие ладони прикрывали беззвучно шевелившиеся губы, и все билась и билась синенькая жилка на виске: она всегда билась — он это чувствовал — когда ему бывало больно или страшно. В разбитое окно сильно дуло, и у Толи закоченели ноги, а в животе было пусто и холодно.

Отчим с матерью часто скандалили, ссорились между собой, чаще, чем жили мирно. Толя помнит, как первое время закатывался в плаче от судорог, после, уловив момент, выбегал на улицу в чем был иной раз стучался к соседям, но чаще — в темноте, дрожа от холода и страха, пережидал родительское буйство. Когда все стихало, он залезал в окно, отыскивал кусок хлеба, забирался на печку и, укрывшись с головой, начинал себя жалеть, придумывал себе какую-нибудь смерть. Потом уж видел, как плачет мать у его гроба, как плачет отчим, как все плачут… А мать все плачет (сильнее всех!) и ругает себя, что била его смертным боем — отводила на нем зло и обиду… Толя обливал слезами свой кусок, с тем и засыпал…

Еще ему было очень жалко отца, и он часто думал: как все было бы, будь отец жив? — и снова думал о себе, и у него опять катились слезы, а в голове появлялась боль…

В тот раз он не плакал, не убегал, только очень боялся, чтоб не попались на глаза отчиму нож или топор.

Утром мать ходила по разоренной комнате, хваталась за голову, стонала, мочила под умывальником волосы. Затем перебирала одежду, висевшую на стене, разбирала обутки, осев на корточки перед раскрытым сундуком, рылась в нем и что-то откладывала в сторону, остальное скидывала обратно. Завязав отобранное в узел, она еще что-то поискала, но тут увидела наблюдавшего Толю и принялась с ожесточением его бить, по спине, по голове, таскала за волосы, если удавалось их захватить. Опомнилась, когда почувствовала, что парнишка не вырывается, не увертывается от ударов, отступилась и заревела в голос, громко причитая, что связалась с несчастным кровопивцем… Немного успокоившись, велела ему переодеваться в школьную форму, собирать книжки-тетрадки. Пока Толя собирался, мать болезненно-прищуренными, покрасневшими глазами оглядывала неуютное жилище, сидя на сбитой постели, задумчиво глядела в окно, тяжело качая головой. Когда все было собрано, мать с сыном отправились из дома: сын — в школу, к третьему уроку, мать на станцию — попроситься на автодрезину, доехать до шахтерского поселка, на барахолку.

А через два дня Толя с матерью поехали к бабушке — матери отчима.

Пожилая женщина колола в ограде дрова. Без охоты оторвалась она от дела, без радости встретила гостей. Бросив на шаткую козлину обтрепавшиеся брезентовые рукавицы, одной рукой затолкала под платок седые, с желтым отливом волосы, другой давнула на поясницу, помогая себе распрямиться, потерла ноги у приступка о рогожий куль, привычно нашла в сумрачных сенках скобу, распахнула дверь в избу и оставила ее открытой, указывая дорогу явившимся гостям.

Пока кипел самовар, женщины были в кухне, разговаривали, даже не разговаривали, а свекровь высказывала снохе недовольство, та оправдывалась, что-то обещала.

— Сама видишь, какие у меня достатки, чтобы парня кормить да одевать… Сказали бы спасибо, что нянчилась, связанная по рукам и ногам…

— Он теперь уже помощник, — плакала мать униженно. — Думаешь, легко отрывать от сердца?… Да убьет ведь он нас, паразит! И его и меня уродом сделает… Я, конечно, и себя не хвалю… Вот устроится на работу — с того и запил, что с работы прогнали, за прогулы… Справимся, помогать станем… Может, и тебя к себе возьмем… В твои ли годы с домом да с дровами управляться…

— Молчи уж!.. К себе возьмем!.. — сердито передразнила свекровь сноху. — Помощники нашлись — из чаши ложкой!..

Толя исподлобья смотрел на заплаканную мать, на недовольную бабушку, старался припомнить, когда, где она его нянчила, думал, что и как будет теперь?..

Напившись чаю, мать еще недолго посидела, посматривая то на часы, то на сына, затем встала из-за стола, оделась, повязала платок перед осколком зеркала, торопливо поцеловала Толю в щеку, сунула ему в карман рублевку, поклонилась свекрови, заплакала и быстро пошла мимо окон по вытаявшему тротуару, в сторону станции.

Бабушка, не глядя на внука, будто его и не было, перемыла в большой чашке посуду, убрала в настенный шкафчик, самовар на кухню унесла, затем надела старенькую безрукавку, достала с печи лежавшую там в изголовье матрасовку и ушла на улицу. Спустя время она затащила набитую сеном матрасовку домой, конец зашила большими стежками, размяла, разровняла в ней сено и торчком прислонила к дверному косяку. Молча же принесла из сенок две лавки, составила в ряд в простенок у двери и на них устроила внуку постель.

Затем бабушка разбирала привезенный снохой узел, растряхивала и осматривала рубашонки, носки с проносившимися пятками, застиранное бельишко, ругала сноху — будь бы, мол, путная мать, не запустила бы мальчонку так… И тот хорош: нашел женушку, сошлась пара — гусь да гагара!.. И этот, гляди дак… на доброе неизвестно способен ли, а ширмачить быстро научится…

Толя не знал, как подступиться к бабушке. Пристроившись на подоконнике, он разложил тетрадки, листал учебники. Ему хотелось показать бабушке дневник с отметками, книжки, но бабушка все еще сердилась, и он не смел ей надоедать. Есть хотелось, но тоже терпел, ждал.

Управившись с делами, бабушка ушла в кухню, погремела заслонкой и позвала Толю обедать. Она наставила перед внуком чашку с овсяным супом, положила ложку, хлеб, налила супу и себе, собралась уж есть, но оглянулась на шесток и, чтоб не подниматься лишний раз, дотянулась до синей эмалированной чашки с черными трещинками по кромке белого нутра. Из пол-литровой банки, перепоясанной берестяными ленточками, зачерпнула ложку сахарного песку, потрусила в свекольное крошево и только после этого взялась за еду.

Толя через силу выхлебал мутный суп, и бабушка пододвинула к нему чашку со свекольными паренками. Толя заглянул в чашку, увидел всплывшие белые хлопья по окоему на закисающем наваре, из которого пирамидками торчали куски крупно накрошенной свеклы, на ободок вокруг стенок посмотрел и отодвинул от себя чашку. Бабушка снова, уже с сердцем пододвинула чашку внуку.

— Не люблю. Не буду! — заявил Толя и потупился.

— Ешь! — сказала бабушка. — А то убирайся к отцу-матери — их забота тебя кормить-поить… У меня нет ни мяса, ни пряников… На мою пензию не больно разгуляешься, чуфарить-ся не приходится…

И Толя, стараясь не смотреть на раздробившиеся хлопья — бабушка ложкой размешивала в чашке песок, — боялся, чтоб его не стошнило, давясь, ел те паренки…

А потом так и жил, постоянно «давясь».

Пока были весенние каникулы, Толя много времени проводил во дворе: прокапывал канаву вокруг завалин — отводил вешнюю воду, сбивал сосульки с торца навеса, проскребал узенький, в две доски, тротуарчик от сенок до ворот. А после забирался на печку и, свернувшись калачиком, лежал, приникнув к теплой трубе, думал, иногда опять жалел себя, но не плакал, крепился, лежал до тех пор, пока бабушка не зажигала свет.

Делами бабушка Толю пока не неволила, по привычке все делала сама. Но скоро взяла его в оборот, как она выразилась. Толя мыл посуду, чистил картошку, носил воду, колол дрова, выгребал золу из подтопка, чистил в курятнике. И еще бабушка учила его пришивать заплатки — глаза у нее стали худо видеть.

Каникулы кончились.

Бабушка повела внука в школу, по дороге указывая на «приметы», чтоб запомнил, где живет, — ей недосуг встречать его да провожать.

Тогда из школы он шел домой с парнишкой, с которым посадили Толю за одну парту. Тот всю дорогу приставал к Толе с вопросами: отчего он живет не с родителями, а с бабушкой? Толе рассказывать правду об этом не хотелось, и он придумал историю, будто мать его подавилась рыбьей костью и умерла. А отец скоро женился. Мачеха, как и водится, сразу его невзлюбила и вынудила отца отправить неродного сына к бабушке… Дальше придумывал Толя, будто тайно ходил на кладбище, один, и плакал на могиле у мамы. И еще иногда тихонько пел песни про то, как одни сиротки тоже приходили к матери своей на могилу и просили: «Услышь, родная, наши слезы, взгляни на нас, своих сирот, теперь у нас другая мама, твои нам ласки не дает…» Рассказывал Толя эту «историю своей жизни» и едва сдерживался, чтоб не разреветься от жалости к себе и по рано умершей маме… Парнишка тоже шмыгал носом. Дойдя до дома, Толя взял с него клятву, что тот никогда никому про это не расскажет… А ночью, отвернувшись к стене, снова жалел себя и плакал, в мыслях схоронив живую мать, и даже думал: если б на самом деле было так, то и ему, и ей, наверное, было бы легче…

Зачем он все это тогда придумал — Толя и сам не знал. Может, оттого, что очень уж было ему тогда одиноко и плохо. После-то и в школе, и соседи все равно узнали, как все было на самом деле.

Учеба в новой школе давалась Толе трудно. Учителя спрашивали строже, да и много уроков перед каникулами он пропустил. Ребятишки чистенькие, сытенькие, озорные — не давали новичку проходу: то тетрадку спрячут, то ручку, то по неделе заставляли его дежурить по классу, а потом жаловались учительнице, что дежурный плохо доску протер, мел не подготовил, или еще: увидят на локте дырку, зацепят пальцем и сделают ее еще больше — в крючки играют. Бабушка ругалась, даже била Толю и тут же подавала иголку, нитки, заплатку — чтоб сам починялся.

Чем дальше, тем смелее и нахальнее донимали его парни. Толя шарахался от обидчиков, озирался, но сдачи давать не смел, а в постели, отвернувшись к стене, опять горько плакал, жалел себя и переживал, что так тихо идет время, так долго он еще не станет большим и сильным.

Но вот и Толя тоже начал драться с ребятами, давать сдачи, грубить ученикам.

Потом замолчал.

Учителя часто оставляли Толю после уроков или ставили его перед классом — в наказание; иногда вызывали в учительскую и отчитывали при всех. Толя без покаяний, без обещаний, уставившись в пол, кусал губы и молча выслушивал обидные упреки. Дома без сопротивления принимал бабушкины побои и иногда с трудом верил, что все это происходит с ним… — почему?!

А ему очень хотелось быть хорошим учеником, чтоб его хвалили, ставили бы в пример, а он старался бы быть еще лучше… И мучительно думал: что же ему делать?

Как-то учительница по русскому посадила Толю за парту перед своим столом и велела переписывать домашнее задание, а сама начала проверять тетрадки.

И тут в класс вошла женщина и стала спрашивать учительницу, почему ее дочь не успевает по русскому языку. Учительница ответила, что неспособная и ленивая ее дочь, вот и все! «Но по другим предметам она успевает!» — не отступалась родительница. И учительница, уже не скрывая раздражения, заявила: «Их вон сорок! — со злом кивнула она на Толю, — а я одна! Я не могу к каждому искать особый подход…» Уткнулась в тетрадь, посчитав разговор законченным. Но мать девочки спокойно сказала: «Если не можете найти к ученикам подход, тогда оставьте школу. Домашние задания девочка выполняет, уроки не пропускает. Если за четверть она выйдет неуспевающей, я вместе с вами пойду к директору школы!» Попрощалась и ушла.

Наблюдая за матерью своей одноклассницы, Толя с горечью подумал: «За меня никто не заступится. Некому».

Бабушку не раз вызывали в школу, жаловались на внука, беседовали, так сказать. И бабушка не защищала Толю, не оправдывала, лишь с досадой говорила, что наказанье для нее — внук этот, не те у нее годы и силы, чтобы внучат растить да воспитывать, а если еще и слова не скажи, и пальцем не задень… Пустое дело. Че хотите, то делайте…

Иногда Толя слышал, что бабушка разговаривала сама с собой, обижалась на сына, что пьет да буянит, и житья от него, видать, нет ни своим, ни соседям, чисто с ума сошел… Но сын далеко, и она уж забыла, когда он приезжал к ней. И невестка не ради участия попроведала, из-за безвыходного положения явилась… А парнишка — вот он, сидит на шее…

Толя уже не вылезал из двоечников, и начали его сбывать из класса в класс — из «А» в «Б».

Обколотился. О родителях не вспоминал, на бабушку не сердился.

Пятый класс Толя закончил без задания на осень и был переведен в шестой. Но учиться стал не в своем классе, а в шестом «Б», где классным руководителем была учительница по математике, Надежда Павловна Баранова.

Надежда Павловна тоже не раз оставляла Толю после уроков, но не унижала его обидными словами, а терпеливо объясняла и заставляла думать.

Толя старался, примеры решал без ошибок, правила рассказывал без запинки — так этому радовался, так ему захотелось жить, хорошо учиться, помогать бабушке — и сильнее прежнего хотелось стать хорошим.

Радовалась и учительница. Однажды, покончив с примерами, Надежда Павловна велела Толе подождать, сходила в буфет, принесла два стакана чаю, на тарелке булочки с маком и бутерброды. «Я не успела пообедать, — расстилая на столе газету, просто говорила учительница, — и домой еще не скоро. Вот мы и перекусим. Ты ведь тоже не обедал? — Толя опустил голову, отросшие волосы скрыли глаза. — А в воскресенье, если хочешь, вместе сходим в парикмахерскую. Ты узнаешь, где она находится, и подстрижешься, я тоже приведу себя в порядок, а то скоро должен приехать сын, увидит, какая я стала… У тебя густые, красивые волосы. И вообще ты славный парень!..»

Толя от таких слов, от такого обращения не смог сдержаться, расплакался и долго не мог успокоиться.

Этот день в жизни Толи незабываемый!..

Буфетчица, предупредительно постучав в дверь, взяла и унесла стаканы и тарелку, а Надежда Павловна осторожно расспрашивала Толю про родителей, про бабушку, про то, как они живут между собой, чем питаются, появились ли у него друзья, читает ли он книжки?..

Толя, пережив в себе удивление и настороженность — очень уж спокойно и душевно разговаривала с ним учительница, — разоткровенничался и стал рассказывать обо всем, что приходило в голову. Рассказал, как любит бегать по первому снегу и всегда с нетерпением его ждет, как прошлой осенью бабушка лупила его валенком…

…На педсовете вырешили Толе бесплатно черненькие новые валенки, жесткие и аккуратные. Пока не было снега, они лежали на печке, в головах, под старенькой телогрейкой. Когда бабушки не было дома, Толя надевал их и ходил по избе. Валенки слежались, подошвы сделались ребром и он смешно, как гусиха, переваливаясь, расхаживал от стола до порога и обратно, пока жесткие голенища не натирали докрасна его голяшки.

Когда выпал первый снег, Толя не утерпел, сунул босые ноги в новенькие валенки, выскочил на улицу, побегал по ограде, затем в огороде, по бороздам — там снегу больше. Но под снегом лежала отсыревшая земля… — Бабушка хлопала внука по заду мокрым валенком с натоптанной, грязной подошвой, и при каждом ударе отлетала грязь…

Толе было маленько больно, но больше смешно. Как тогда, когда он первый раз мылся в низенькой бабушкиной бане со щелястым полом и у него выскользнул из рук обмылок и упал в щель… Бабушка сердито сказала, что так на него мыла не напастись и поддала ему по загривку, не сильно, не больно, даже не обидно, и ему было так же — почти не больно, но вроде и весело… После бани они с бабушкой пили чай с черным хлебом, круто посыпанным солью. Затем бабушка долго стояла на коленях перед иконой, шептала молитвы, и Толя под этот шепот уснул. В другое время бабушка про Бога почти не поминала, может, молилась как бы наспех, привычно, про себя, но после бани всякий раз перед сном подолгу молилась, Толя в эти минуты старался думать о хорошем, но быстро засыпал.

Рассказал Толя и о том, что летом они с бабушкой живут дружнее, вместе ходят по ягоды, по грибы, и по рябину, и бабушка иногда его хвалит, правда на свой лад — называет глазастым или моторным, это значит, что он видит грибы и ягоды и что скор на ногу. И признавался, как в такие моменты ему охота было быть еще лучше и делать бабушке только приятное… Иногда он раненько вставал и тихо отправлялся в лес. Бабушка проснется, разогреет самовар, чаю напьется, кое-что по дому сделает и отправится в огород — полоть или поливать, уверенная, что парнишка спит — вытягивается в темном прохладном чулане; разговорившись с соседками, скажет непременно, что не разбуди, так до обеда дрыхнуть станет, пока не проголодается… А то не знает бабушка, что внук ее, может, не одну версту уж на коленках выползал, собирая землянику, или с ног до головы изжалился, продираясь за малиной сквозь заросли крапивы.

Солнце высоко иной раз поднимется и бабушка в душе уж кипеть начинает — больно долго парень спит-валяется, как только бока не отлежит!.. А он тут как тут! Подкрадется неслышно и крикнет:

— Бабушка!

Она вздрогнет, оглянется и увидит: стоит Толя с полной корзинкой малины или с кружкой земляники! И сам, как ягодка, разрумянившийся — конопушечек не видать! — счастливый, глаза блестят, губы улыбаются!..

Ох, как нравилось Толе наблюдать в этот момент за бабушкой, видеть, как добреют ее глаза, а голос делается тихим, удивленно-радостным… Примет бабушка корзинку одной рукой, другой, в трещинках да в царапинках, ласково головы коснется и вроде бы виновато признается:

— А я-то думаю: до чего же парень спать здоров! А я-то думаю…

Толя чувствовал, как бабушка довольна им, какие хорошие слова вот-вот сорвутся с ее языка, затаив дыхание, ждал их, так ждал, так уж радовался — сердце из груди чуть не выпрыгивало! Сам готов был подсказать их бабушке… Но бабушка отчего-то возьмет и сдержит себя, не выскажет похвалу, лишь заметит:

— Напугал-то как! Ладом-то уж не можешь?.. Так сердце и екнуло!..

И Толя чувствовал, как угасала в нем радость, как усталость опускалась в ноги, а вокруг все делалось привычным, будничным… И думал по-взрослому: отвыкла бабушка радоваться, отвыкла кого-то хвалить, потому что давно живет одна и жизнь ее проходит в труде да в нужде…

Но бывало и по-другому: сядут они за стол друг против дружки и едят ягоды с молоком. Толя сыпанет ягод в кружку, в молоко и пьет с хлебом, а бабушка надавит деревянной ложкой ягод в блюдце, чуть молочком разведет или сахарным песком посыплет и мачет кусочком, мачет и наговаривает; «Вот до чего дожила: ягоды на блюдечке, как барыне-сударыне, подносят, ешь знай, наслаждайся! — И все пододвигает к Толе корзинку с ягодами: — Сам-то ешь! Ешь досыта… пока есть. Скоро отойдут ягодки — лето красное коротко».

Не раз случалось, когда Толя возвращался и без ягод — то все уже выбрано, то год на год, как говорится, не сходится… Придет с пустой посудиной, усталый, расстроенный, и завалится в чулан. А бабушка сердится, мол, прошлялся где столько времени да и улегся еще… а она с ног сбилась — вода не наношена, крапива курицам не нарублена… — И снова начиналось отчуждение, снова бабушкина воркотня, Толино молчание, и опять, как всякий раз — из-за пустяка.

Рассказывал Толя Надежде Павловне, как они с бабушкой ходят летом по веники, как цыпушек выхаживают, как осенью в огороде убирают, капусту солят…

Вспомнил и рассказал Толя старой учительнице, как однажды насобирал много ягод — на хорошее место напал. Посмотрел по сторонам — такая веселая полянка! Сел на траву, под молоденькую березку, корзинку рядом поставил, разулся, пошевелил слежавшимися пальцами в старых бабушкиных ботинках, потянулся да и вальнулся на спину. Солнце глаза слепит. Толя зажмурился и задремал.

Проснулся, когда солнышко уже за вершины старых елей закатилось, обулся быстрехонько, корзину в руки — и бежать. Недалеко отбежал, как увидел: идет по тропинке бабушка и причитает: «Толя! Внучек мой дорогой! Где ты есть-то? Не случилась ли беда какая с тобой? Не пообиделли тебя кто-о-о?..»

— Бабушка! — изумленно и радостно крикнул Толя. — Да вот же я! — и ринулся к ней, обнял за сухонькие плечи…

Бабушка гладила Толю по голове, по спине и рассказывала, утирая глаза полой фартука, что заждалась его, не раз за ограду выходила… потом терпение ее кончилось, беспокойство охватило, и пошла вот искать…

Толя шел рядом с бабушкой и млел от сладостных мыслей: как, оказывается, бабушка его любит и, жалеет, беспокоится вот о нем… что она только с виду сердитая да недовольная… И как хорошо, что он это узнал!..

Еще часто вспоминал Толя, когда сухим жарким летом он иногда убегал за реку, во ржаное поле, и сидел на солнышке, грелся, дышал хлебным духом да пение птиц слушал. И весь день потом был в радость! А осенями, с проливными дождями и теплынью, когда дни еще выдаются теплые, солнечные, какие нередко случаются в августе, звал бабушку в лес, по грибы — их много в такую пору родилось, и они набирали полнехонькие корзины, иногда и бабушкин фартук. Перед тем, как идти домой, разводили костерок, отдыхали, мечтали ли о чем… пока бабушка отдыхала, может, и дремала. Толя успевал наломать веток рябины, собирал по ручью смородину, иной раз и брусника попадалась, а клюква в ту пору была еще зелена…

Но ни разу никому не рассказывал и не расскажет Толя о том, как била его бабушка иногда поленом или ухватом, особенно после того, как ее вызывали в школу; о том, как парни подкарауливали его после школы на улице, толкали в снег, срывали с головы шапку, дразнили… Как, приблизившись к переулку, он оглядывался и, если не оказывалось поблизости взрослых, снимал шапку, совал ее за пазуху, в свободную руку брал палку или доставал чернильницу… Не раз он выплескивал в налетчиков чернила или успевал увернуться и бил обидчика палкой, бил больно, закусив губу… И никогда не помечтает вслух, как ему охота было поносить новые ботинки, беленькую рубашку и чтоб учителя говорили бы ему: «Ты же знаешь! Вспомни!.. Подумай… Ты же способный…»

На другой день после разговора с Надеждой Павловной в пустом классе Толя настороженно, даже с неприязнью посматривал на учительницу, будто та могла взять и рассказать всему классу, что он не только плохой ученик, он еще и бабушку не слушает, а она его кормит, одевает…

Надежда Павловна написала на доске задачу, велела всем решать, а сама стала ходить между рядами, заглядывать в тетради и то одному, то другому ученику тихо указывала на ошибку, кому-то поправляла руку, голову, спину — напоминала, как надо правильно сидеть за партой. Когда учительница остановилась возле Толи, у него даже ручка из рук выпала, на тетрадке получилась клякса.

— Ну что ты, Толя? У тебя все правильно, — положила ладонь на плечо парнишки. — Все правильно! Молодец! Успокойся.

Толя вскинул голову, встретился с учительницей взглядом и собрался решать дальше, но увидел кляксу, стиснул зубы, опустил голову.

— Ничего. Решай. Если успеешь — перепишешь… — сказала Надежда Павловна и пошла дальше.

Учиться Толя стал лучше, и учителя заметно переменились в отношении к нему, сделались добрее, терпеливее.

После, не раз и не два, в школе или встретившись на улице, а позже и дома у Надежды Павловны, Толя подолгу, спокойно и доверительно разговаривал со старой учительницей о разном, о том, каким он в первом классе был хорошим учеником. Отчим тогда работал на отдаленном мехлеспункте, домой приезжал раз в месяц и всегда привозил ему какой-нибудь подарок за то, что хорошо учится, что слушается мать, говорил что очень о них скучает… Тогда он не пил сильно, не буянил. Это уже потом, когда на участке движок сгорел и ею обвинили в халатности, присудили платить… Вот тогда он и запил — от несправедливости. Однажды отчим купил ему заводную машинку, очень красивую. Толя любил ее и берег, но отчим по пьянке со всего маху запустил той машинкой в дверь, за которой мать скрылась — на глаза она попалась ему. Разлетелась машинка, Толя, уливаясь слезами, старался ее собрать, отремонтировать, да не смог. И с тех пор будто осиротел — отчим с матерью с тех пор о нем вроде и забыли вовсе, только гуляли да скандалили…

Помнил Толя, как после второго класса он с соседским парнишкой уезжал в деревню, к его тетке. Как весело и дружно жила та семья! Тетка — добрая, улыбчивая и заботливая, сам — веселый, большой, работал кузнецом, и они ходили его встречать. Возвращались домой полем, бегали с товарищем вперегонки, смеялись, в траве валялись, а дядя его все наклонялся, рвал цветы, распевая при этом или рассказывая что-то интересное. И как Толя сильно удивлялся тому, что вино у них стояло на виду, а дядя выпивал за обедом или вечером стопку или две — и все. А вот его бы отчиму хоть пять бутылок — все выпил бы!

Однажды, выхлопав старенькие половички за оградой, на поляне, Толя собрался наносить воды — решил заняться уборкой, вымыть полы, подмести в ограде. Стал открывать калитку и совсем неожиданно, будто кто повернул его голову именно в ту сторону — увидел вдали женщину, поразительно похожую на его мать, — идет по направлению к бабушкиному дому, с сумкой в руке, в голубом прозрачном плаще… Внутри у Толи все сжалось. Прищурив глаза, он пристальней вгляделся в приближающуюся женщину, рывком захлопнул калитку, оставил у крыльца ведра и поспешно ушел в огород за баню, сел на низенькую завалинку, где густо разросся конопляник…

Долго сидел он в укрытии, прислушивался к голосам, доносившимся в открытое окно, разговора понять не мог, но лихорадочно соображал: как быть? Может, пойти и объясниться с матерью напрямик, по-взрослому, мол поздно спохватилась, про сына вспомнила, еще и обратно звать решила… Надолго ли? До следующей потасовки?! — разжигал он себя обидой и дерзостью… Может, решили с отчимом, что после семилетки на работу пойду и содержать их стану?!.. Или лучше переждать и не встречаться с нею? Увидит он мать, пожалеет, да и сам соскучился… и согласится ехать обратно… Попытался представить родное жилье, отчима, а представлялся он только пьяным, небритым и злым, — что за жизнь пойдет?

Большим усилием Толя сдержал себя, не побежал за матерью, когда она, хлопнув калиткой, с опущенной головой прошла мимо дома, направляясь к станции…

В избу Толя явился с беремем половиков, с виду спокойный, даже беспечный и, не обращая внимания на бабушку, стал прибирать со стола.

— Где пропадал столь времени? Мать была, спрашивала, дожидалась…

Толя привык к бабушке, к ее воркотне… Даже когда после восьмого класса поступил в училище — учиться на электрика, и ему предложили место в общежитии, он не сразу и понял: как это — место в общежитии? Зачем? Как же он уйдет от бабушки? Как он без нее? Как она без него?..

Он привык видеть ее постоянно: то она полола в огороде, то, сидя на покосившемся крылечке, тюкала почерневшей, зазубренной сечкой твердое луковое перо пополам с крапивой. На ней вылинявший большой фартук, коричневый с побелевшей серединой платок, в белых мелких крапинках, поверх старой кофты надета шерстяная, не кофта уж, а безрукавка — бабушка отрезала худые рукава, обметала края и носит как душегрейку. В одной руке сечка, другою, в рукавице, подсовывает под сечку жгучие листья крапивы и разговаривает, что вот жалит она голую руку да из корыта норовит на землю выпасть… По ограде курицы шастают, кудахтают, в земле роются и, скосив набок маленькие головки, поглядывают на хозяйку выпуклыми глазками-пуговками. Бабушка и с ними разговаривает: «Ровно век не кормлены! Чуть не из-под сечки хватаете!.. Запласну ведь…»

Иногда Толя видел свою бабушку на завалинке: куча пестрого тряпья перед нею, в руках ножницы, в головной платок сбоку большая игла с длинной ниткой воткнута — чтоб часто не вдевать… Поглядит на нее иной раз Толя да и навдевает ниток в иголки, да не очень длинные — чтобы удобно было бабушке сшивать концы ленточек. Иногда сам подсядет и режет ветошь на полоски, затем сшивает да сматывает в клубок. Бабушка делала заготовки, чтоб половики ткать, когда разживется крепкими нитками. Она и с ножницами наговорится, что шуруп вот расшатался, иступились, плохо резать стали… а, может, руки уже не проворят…

Иногда, правда редко, бабушка как бы жаловалась вслух, что истратила на людей и средства, и силы, а самой и помощи ждать не от кого… пока здоровая была, робила, людям пособляла — и они не оставляли ее: кто деньгами выручал или помогал чем. Одни вон кровать отдали, другие купили себе приемник, а старый ей принесли, некорыстный, конечно, приемник, сипит больше, редко когда заговорит — как проснется, да ненадолго, опять замолчит, но все ж таки не так тоскливо… На день рождения одеяло байковое принесли добрые люди. Может, надо было народить дюжину, — рассуждала сама с собой бабушка, — чтоб было от кого помощи ждать — не все же дураки да пьяницы, поди-ко, были бы… Да так уж вышло, овдовела в молодости, одного и принесла только, думала — надежда и опора для матери, заместо погибнувшего мужа… Но не удался сын путным, удался распутным… Что сделаешь? Свое горе на чужие плечи не переложишь…

Толя не утешал бабушку, не мешал ей думать-печалиться вслух, ничего не обещал, но про себя решил давно и твердо: будет работать — обеспечит первым делом ее, бабушку.

Когда бабушка не болела, Толя иногда на весь вечер уходил к Надежде Павловне и вели они длинные всякие разговоры. Надежда Павловна рассказывала, как закончила институт, вышла замуж за хорошего человека, сынок у них появился, семья получилась. Мужа после окончания института направили работать в глухие таежные места. Ей не очень хотелось уезжать из Москвы, от родителей, из благоустроенной квартиры, да и сынок был маленький, но муж так рвался, так хотел уехать в такое место, где есть река, рыбалка, охота, лес рядом, мол, для этого заканчивал лесотехнический… Тогда сюда и приехали. Обжиться не успели… на третий день муж утонул… Думала — не переживу… Они плавили на барже наше небольшое имущество, приборы, оборудование, на порогах разбило баржу… она с сыночком тут и осталась… Жизнь вот уж прошла…

Покаялся Толя перед старой учительницей в том, что приезжала мать, а он не вышел к ней навстречу, не повидался, отсиделся на завалинке, в конопле, и приготовился выслушивать справедливое, хоть и тягостное осуждение. Но Надежда Павловна человек была мудрый, подумала и сказала, что возможность и, наверное, необходимость встречи не уйдет из памяти и из сердца, она неизбежна… будешь работать, встанешь на ноги и тогда если не она к тебе, так ты к ней наведаешься — мать ведь. Тогда и решите, как чему быть. Но сам в будущем не повтори родительских ошибок… А бабушку береги, жалей, помогай ей.

И Толя часто будет удивляться и восхищаться своей бывшей учительницей, любить ее и помнить о ней всегда, как помнят многие-многие ее ученики, пишут ей письма, из армии, из разных концов страны, где учатся в институтах или живут, спрашивают у нее совета, делятся сокровенным, у нее учатся жить…

Как бы все было, не окажись у него учительницей Надежда Павловна?!

У Толи появились друзья, он познакомился с Лизой — медсестрой из поликлиники, сам повеселел нравом, с шуткой принимал бабушкину воркотню. Иногда приходили к нему знакомые ребята, и Толя с ними хозяйничал в небольшом бабушкином подворье. Они отремонтировали в бане пол, заменили ломаное стекло в оконце. В другой раз чинили ветхую изгородь, как-то вскопали весь огород…

Бабушка по привычке скрывала радость, несердито ворчала, что конец гряды в углу истоптали, что землю с обуток ладом не соскребли, обколотили ее у порога и теперь грязь в избу тащится, а давно ли мыто… Однако варила картошку, накладывала в синюю эмалированную чашку с белым нутром квашеной капусты, резала хлеб, с пристуком ставила бутылку постного масла и ждала, когда работники, управившись с делом, сядут за стол.

А работники — народ веселый, жоркий (иногда бабушка, глядя на них, качала головой и без осуждения, а даже как бы хвалила их за отменный аппетит, говорила вроде бы про себя: «Ну и жорки парни! Топорище посоли да свари — съедят, не подавятся…») — съедали и картошку и капусту, затем пили чай, напаренный с сушеной малиной, курили, рассевшись на крыльце. И бабушка где-нибудь поодаль усаживалась, слушала разговоры, иногда вовсе ей непонятные: про сессию, про хвосты, про конспекты, тихо смеялась, когда парни закатывались от смеха и задирали ноги, весело о чем-то споря. И после, притворив за ними калитку, не сразу уходила в избу.

Толя, особенно с тех пор, как познакомился с Лизой, вечерами часто уходил из дома и долго не возвращался. Но как бы поздно он ни приходил, заставал бабушку не в постели. То она сидела у стола, сложив натруженные руки на пестренькой клеенке, глядела в темное окно, то перебирала — «сортировала» высыпанные из старого берестяного туеска пестрые пуговицы, то теребила шерсть или куделю, чтоб напрясть ниток на носки. Пока Толя раздевался, умывался, пил чай или хлебал окрошку, бабушка наблюдала за ним неотступно, все глядела и глядела на него, иногда глядела и тихо плакала… Толя уже заметил происшедшие в бабушке перемены: что-то в ней изменилось, угасло, шумливость ее как бы выветрилась, и все в ней не то успокоилось, не то смирилось. Он не понимал: отчего? Затем решил, что все это началось с тех пор, когда он сказал ей, просто так, без определенности, что вот отслужит в армии и они с Лизой, может, поженятся, что она хорошая девушка, и тогда, наверное, станут жить отдельно — здесь же мало места троим, да и Лиза непривычна к таким условиям, и шутя заключил, что тогда-то уж ей, бабушке, не на кого будет ворчать!.. Но заметил как бабушка насторожилась, принялся ее успокаивать, что не скоро это еще будет. А вообще, если у них будет благоустроенная квартира, так и она с ними сможет жить, коль пожелает. А пока, — он потрепал легонько бабушку за плечи, — как жили, — сказал, — так и будем жить… что он ее подразнить решил…

— Да доведись до меня, — сказала она, — и дня бы жить не стала в этой сарайке! Мне-то уж век здесь доживать, а молодой жене, такой красивенькой да худенькой… Если доживу до той поры, так вам и скажу, как сейчас: ступайте с Богом! Живите, как полагается. Людей не смешите — без вас есть кому…

Поговорили тогда Толя с бабушкой про женитьбу да вроде и забыли. Но вот стала бабушка часто плакать, глядя на него, молча, без упреков или жалоб, а так: глядит и плачет…

Однажды Толя не выдержал и спросил:

— Бабушка, в чем дело?

— Как я била тебя, дорогой ты мой внучек!.. Как била… Ты мне никогда этого не простишь… Помирать стану — казниться буду, — горестно отозвалась бабушка.

Вскоре бабушка действительно умерла. В субботу вечером она сходила в баню, после ужина долго шептала молитвы, стоя на коленях перед образами, легла спать и… не проснулась.

Толя, убитый горем, растерянный, занятый хлопотами, еще не верил, что бабушки уже нет и никогда не будет. Лишь потом, когда стоял на коленях на краю могилы и слезы его обливали ее холодные щеки… в эти минуты перед ним прошла вся его жизнь… И еще эти слова: «Я так тебя била, дорогой внучек!.. Так била… Ты никогда мне этого не простишь…»

— Эх ты, бабушка, бабушка! Мне не прощать, благодарить тебя надо… — Толя припал губами к холодному лбу бабушки. — Спи спокойно… — Поднялся, взял в горсть земли, кивнул мужикам, державшим крышку, чтоб закрывали, первым бросил в могилу земельки, когда опустили гроб, пересилил слезы и тихо, клятвенно произнес: — Я тебя никогда не забуду!..