Было уже поздно, когда отяжелевший дон Энкарно заснул, не выходя из-за стола. Скоро захрапел и корре­хидор. Священник и Пасеса молча смотрели друг на друга. Оба были почти трезвы. Пасеса, часто дыша, не мигая, глядела священнику в глаза. Она была совсем близко. Стоит только протянуть руку. Какое-то змеиное очарование источали ее прекрасные восторженные глаза. Они, эти глаза, казалось, призывали: не медли! А может быть, ее муж только притворяется спящим? Падресито вздрогнул от мысли, что тот сейчас подымет голову. И все же, поколебавшись несколько мгновений, он негромко сказал:

- Мисеа Пас, я провожу вас до дому.

- Конечно, падресито, — согласилась она. — Я буду очень вам благодарна... Я не совсем хорошо себя чув­ствую... — и смущенно опустила голову.

Священник осторожно дотронулся до дона Седесиаса, но тот спал мертвым сном.

- Не будем будить его, — прошептал падресито. — Пусть выспится.

Они уже собирались выйти, когда донья Пасеса вспо­мнила о детях.

- Где они? — обеспокоенно спросила она.

Священник отправился на поиски. Он нашел детей на кухне, они крепко спали прямо на вязанках хвороста, возле постели Вайры. Падресито разбудил детей, растол­кал Вайру и приказал отвести их домой. Донья Пасеса отдала Вайре ключи и попросила не ждать ее: она плохо себя чувствует и пойдет потихоньку.

- Ах, как кружится голова... — простонала донья Пасеса, когда они вышли на темную улицу,

Сделав несколько шагов, она пошатнулась и взяла под руку своего провожатого. Со священником происхо­дило что-то странное. Робость охватила его, колени дрожали, в горле стоял какой-то ком, дыхание прерывалось. Он чего-то боялся. Донья Пасеса шла рядом и, крепко держась за руку священника, тесно прижималась к нему.

Ну, это слишком! Он хотел бы отодвинуться от нее, отойти подальше. Ему вспомнились наставления семинарских преподавателей. Связь с замужней женщиной может привести к скандалу! А для священника это равносильно смерти. Нет, нет! Ни за что! Святые Пура и Магдалина, и маленькая Ноэми!.. Ведь Пас замужем, она жена кор­рехидора... Но как она красива! Во всем селении нет женщины лучше ее... Но у нее дети!.. Прекрасный цветок в чужом саду. Но в конце концов он тоже человек, он мужчина, мужчина из плоти и крови. О, эта неукроти­мая плоть! Он так старался усмирить ее. Он носил вла­сяницу, он занимался самобичеванием, как древние отцы церкви. Но власяница и самобичевание не помогли. Воз­держанием он только распалил себя и тем неудержимее бросался в женские объятия. Правда, он никогда не стре­мился стать отшельником, однако мать настояла, и он принял сан. Но что поделать, если обет безбрачия не для него. Он не в силах обуздать себя. Он так молод. У него еще будет время покаяться, а милосердие божие безгра­нично. Это милосердие простило и распутного Августина и блудницу Марию Египетскую, которыми теперь гор­дится святая церковь. И разве царю Давиду не был отпущен грех прелюбодеяния? Сам Христос просла­влял его.

Вдруг священник почувствовал, что Пасеса отпустила его руку и тело ее тихо скользнуло на землю. Ее пре­красное тело, ее круглые плечи, ее высокая грудь были теперь у его ног, внизу, на земле.... Но раньше, чем он успел опомниться, она с той же легкостью, с какой опустилась, вскочила и повисла у него на шее...

Несколько дней спустя дон Энкарно явился к коррехи­дору с жалобой на индейца, не заплатившего ему долг. Дон Седесиас, как всегда, был справедлив и неподкупен. К тому же все было ясно, как день. Когда должник воз­вращал долг, дон Энкарно расписывался на имевшейся у того копии долговой расписки. В данном случае под­писи не было. Следовательно, любые доказательства и любые свидетели ничего не стоят. Расписки дона Энкарно в полном погашении долга нет, значит, долг не погашен, кроме того, наросли проценты и пени. Протесты глупого индейца ни к чему не привели. Коррехидор держал его в подвале до тех пор, пока он не признал долг за со­бой. Тогда дон Седесиас выпустил его, взыскав, ко­нечно, в свою пользу солидный штраф за непослушание.

Путь, на который толкает голод

Хозяева кричали: «Гвадалупе!» — но она никак не мог­ла привыкнуть, что это относится к ней, и молчала, а на зов надо было откликаться тотчас же. Малейшее про­медление, невнимательность или непочтительность — и на Вайру обрушивалась карающая рука. У каждого из гос­под были свои приемы. Дон Энкарно обычно отпускал пощечины, такие звонкие, что у Вайры буквально искры из глаз сыпались. Донья Элота вцеплялась в волосы слу­жанки; хорошенько оттаскать ее за косы для хозяйки было наслаждением. Что же касается таты священника, то он, как человек цивилизованный, драл Вайру за уши, и, надо отдать справедливость, руки у него были гораздо мягче рук его родителей.

Для большей убедительности наказание всегда сопро­вождалось нравоучением. Например: «Служанка должна слушаться своих хозяев» или «Наказание — лучшее ле­карство от пороков». Но последнее время вместо поуче­ний хозяева все чаще говорили: «Тебе, видно, нравится, когда тебя бьют». К подобному выводу их, очевидно, привело упрямство Вайры. Сначала она, когда ее били, как и всякая девочка ее лет, громко плакала и кри­чала. Но вскоре она заметила, что ее жалобные крики только ожесточают хозяев. Стоило ей пикнуть, пока до­нья Элота таскала ее за волосы, как хозяйка выходила из себя.

- Ты еще орать вздумала!.. — негодующе воскли­цала она и хваталась за хлыст или палку.

А если, получив затрещину от дона Энкарно, Вайра плакала, он ворчал:

- Сейчас ты у меня еще не так завоешь... — и изби­вал до полусмерти.

Даже священника раздражали всхлипывания девочки: он еще больнее дергал ее за уши. Вайра быстро нашла способ защищаться. Как бы ее ни били, она не издавала ни звука, и наказание тотчас смягчалось. Уж такие у нее были хозяева.

Вот только к тому, что ее называют Гвадалупе, она никак не могла привыкнуть. И, хотя хозяева упорно называли ее этим именем, ей все казалось, что они обращаются к кому-то другому.

- Ей при крещении дали христианское имя Гвадалупе, так ее и надо звать, — повторяла донья Элота.

И никто не мог ей возразить, даже Вайра. Правда, священник не настаивал, чтобы служанку звали по-но­вому, больше того, ее индейское имя он находил гораздо приятнее. Если девочка не отзывалась на Гвадалупе, он кричал: «Вайра!» — и она сейчас же откликалась. Од­нажды падресито сделал попытку убедить своих родите­лей отказаться от нового имени.

- Индейцам трудно произносить имя святой Гвада­лупе, — сказал он. — Они так коверкают его, что по­лучается «Вайра». Ведь это в конце концов, одно и то же.

Но родители не желали терпеть в своем доме ничего индейского. Хватит с них ее вшей. Однако их старания переименовать Вайру были тщетны. Она не желала ни­чего знать. Она просто не слышала, когда ее называли другим именем. Она Вайра — и все. Так ее звали и мать, и покойный отец, так, и только так, ее звали брат и се­стренки, так ее звали все ребята в горах. Это имя вошло в нее вместе с молоком матери, вместе с приятно хру­стящими зернами поджаренного маиса, с вкусными ле­пешками и холодной водой из глубокого колодца. Почему же это имя решили теперь изменить? Нет. Пусть ее бьют, словно глупое животное, она от своего имени не отка­жется. Когда-нибудь они поймут это.

Время шло, а обязанностей у Вайры прибавлялось. Кроме уборки комнат и двора, кроме чистки хлева, к ней постепенно перешла работа, которая раньше лежала на донье Элоте. Вайре становилось все труднее, и, вспоми­ная свои первые дни у хозяев, она убеждалась, что про­шлое было совсем не таким страшным. Если не считать побоев, то жаловаться было почти не на что. А когда хо­зяйка гнала чичу, было совсем хорошо. В ту пору Вайра ела досыта. Чего же еще? Впрочем, и теперь, когда гото­вилась чича, девочке кое-что перепадало. Донья Элота только руководила, а мелкими делами ведала Вайра, и своего она не упускала. Вайра блаженствовала, она вы­пивала несколько тутумов⁵⁶[56] пенки с прокипевшей барды, сосала ханчхи⁵⁷[57], пока у нее не сводило челюсти, и наеда­лась кхеты⁵⁸[58]. Как только котлы закипали, Вайра долж­на была накладывать кхету в кулечки из маисовых листьев! К сожалению, донья Элота не была слепой, однажды она обнаружила запасы кхеты между ба­раньими шкурами, на которых спала Вайра, и страшно избила ее. С тех пор девочка стала очень осторожной.

Но если запрещалось делать запасы, то при изготов­лении чичи Вайра вполне могла полакомиться таким вкусным блюдом, как кхайма кхета⁵⁹[59], которой остается много. Дети обожают ее, кроме того, кхайма кхета идет на корм свиньям. Как только по улице разносился чудес­ный аромат кхеты, к дверям, как мухи на мед, слетались тощие и оборванные ребятишки бедняков с давно не мы­тыми кувшинами в грязных ручонках. Донья Элота раз­давала кхету только тем, кого знала в лицо, приберегая большую часть для свиней. Вайра же, если хозяйки не было дома, давала кхету всем, кто пришел. «Пусть лучше люди едят», — думала она, наполняя кувшины детей. Понятно, ей не поздоровилось, когда донья Элота одна­жды поймала ее за этим занятием.

- Ишь, какая добрая!.. — закричала она, хватая Вайру за волосы. — Твоя, что ли, кхета?.. Вот я тебе по­кажу!

Ребятишки кинулись врассыпную, но Вайра, хоть и плакала от боли, не раскаивалась в своей доброте.

Донья Элота разрешала пить кхету целых два дня после-того, как чича была готова. И Вайра вместе с обо­ими ниньо поглощала тутуму за тутумой. Но на третий день счастье кончалось: наступала очередь свиней.

Пока кхеты было вдоволь, Вайра не подбирала объ­едков с хозяйских тарелок и не вылизывала горшков пе­ред тем, как их мыть, она даже не ела своей порции, при­прятывая ее на черный день. Но порции были так малы, что, после того как кхета переходила к свиньям, голод опять начинал мучить Вайру и она снова принималась вылизывать тарелки и чугуны. На полдник мальчикам выдавали по куску хлеба, который Вайра покупала в пе­карне, служанке хлеба не полагалось. Приходилось тер­петь до ужина. Вайра, бывало, не могла удержаться, чтобы не отщипнуть хотя бы крошечку от порций Фансито и Хуанорсито, а они, обнаружив это, ревели и бежали жа­ловаться. Тогда свершался акт правосудия. Появлялась хозяйка с кнутом и, хлестая Вайру, приговаривала:

- Не смей жрать то, что приготовлено для хозяев, обжора!.. Не воруй, как голодная собака. Я и так кор­млю тебя целый день с утра до ночи!..

Чем меньше кормили Вайру, тем больше загружали работой. Раньше за водой к источнику (вода из колодца была солоноватой) хозяйка ходила сама. Теперь Вайра по нескольку раз в день бегала с большим тяжелым кувшином, который становился еще тяжелее, когда она набирала воду. Раньше донья Элота помогала ей напол­нять котлы, когда гнали чичу, теперь Вайра делала это одна. Даже пищу, правда под бдительным присмотром хозяйки, готовила теперь служанка, и плохо ей прихо­дилось, если обед оказывался невкусным или не таким обильным, как рассчитывала донья Элота.

Жизнь Вайры немного скрашивалась только тогда, когда в доме поселялась очередная невеста, слушавшая перед свадьбой наставления священника, который учил ее закону божию и беседовал с ней перед таинством брака. На несколько дней Вайра обзаводилась подругой, помогавшей ей в работе и проводившей с ней все время, кроме часов, отведенных для беседы со священ­ником. Вайра делилась с каждой из них своими горестями и обидами и не чувствовала себя так одиноко. Но срок проходил, подруга покидала дом священника и выходила замуж, а Вайра снова оставалась одна, постоянно голод­ная и замученная непосильным трудом.

Голод был невыносимым, ведь Вайра росла и к тому же работала, как взрослая. Однажды, когда бедняжка, глотая слюни, смотрела, как мальчики едят вкусный хлеб из пекарни, у нее от обиды и зависти выступили слезы. Донья Элота, от глаз которой ничто не могло укрыться, спросила, чего она хнычет.

- Я очень хочу есть, — созналась Вайра.

- Стыда у тебя нет, обжора! — закричала хозяйка. — Вы только послушайте: она голодная! Вон валяется сви­ной навоз, который ты не убрала. Иди сожри его, если проголодалась...

Как-то раз Вайра не выдержала и вытащила из чу­гуна, в котором готовился ужин, кусочек мяса и несколько картофелин. Донья Элота — она была поистине ясновидящей — разумеется, заметила это. Вайру не стали бить. Ее наказали похуже. На ночь ее отправили в хлев, не позволив захватить с собой подстилки, а на следую­щий день вообще не кормили. Хозяйка объявила, что для искупления такого страшного греха Вайра должна по­ститься целые сутки.

- Надо ее как следует помучить, — сказала донья Элота мужу. — Иначе она так начнет воровать, что нам нечего будет есть.

- Татай ячан!.. — прохрипел дон Энкарно. — Вору надо сразу отрубить руку...

Именно тогда на семейном совете было решено окон­чательно приобщить служанку к католической вере. Надо сказать, что последнее время падресито забросил занятия с Вайрой и катехизис, по которому они занима­лись, покрылся пылью. За год Вайра еле-еле выучила «Отче наш». Дальше продвигаться падресито не мог, потому что Вайра не понимала испанского, а он не знал кечуа.

Теперь, после грехопадения Вайры, решили од­новременно обучать ее и катехизису и испанскому языку. По вечерам, когда Вайра кончала работу, она шла к па­дресито. Если девочка внимательно слушала й хорошо отвечала, священник давал ей в виде поощрения горстку конфет. Вайре очень нравился подарок, а потому нрави­лись и уроки и сам добрый тата священник. Во время занятий он никогда не драл ее за уши, говорил мягко и ласково, это тоже нравилось Вайре. Но лучше всего были, конечно, конфеты. Вайра изо всех сил старалась зарабо­тать их. Каждый день она с нетерпением ждала захода солнца, а заслышав голос священника, вернувшегося с ве­черней службы, чуть не прыгала от радости. Понятно, что теперь занятия шли гораздо успешнее, чем раньше, и тата священник нашел возможным увеличить порцию конфет, а потом выдавал их уже постоянно.