Прошло еще несколько дней, а солдаты словно за­были про индейцев. Казалось, они только за тем и при­шли, чтобы прогуливаться по горам, маячить на ближ­них вершинах да валяться на солнце. На взгляд индей­цев, это было довольно странно. Чего они добиваются, чего хотят эти бандиты? Разве так воюют? Тата Апули созвал хилякатов.

- Мы ошиблись, братья, — сказал он, и в голосе его звучала тревога. — Солдаты никогда не нападут на нас.

- Не может быть! — возразил тата Тибуку. — Они с каждым днем подходят к нам все ближе. В некоторых местах их уже можно достать из пращи. Посмотришь, скоро мы схватимся с ними.

- Я много думал, — продолжал тата Апули. — Я вспомнил кошку, когда она охотится за мышью: она не лезет к ней в нору, а ждет, пока та выйдет из норы.

- Почему ты сравниваешь нас с мышью? — прервал его тата Тибуку. — Нам ведь не нужно никуда выходить!

Тата Апули опустил глаза, грустно усмехнулся и спросил:

- А ты знаешь, сколько у нас осталось продуктов?

Хилякаты смущенно переглянулись. Действительно, никто из них не думал о продовольствии. Надолго ли его хватит?

- За три недели, что мы здесь, мы съели больше по­ловины того, что принесли. Протянем еще дней десять, а что потом будем делать?

- Так к тому времени солдаты, наверное, уйдут, — обрадованно сказал тата Тибуку.

- Ну, а если не уйдут?

К единому мнению хилякаты так и не пришли, но решили положиться на тату Апули.

Ночью он послал одного индейца в селение, чтобы разузнать, осталось ли там продовольствие. Посланный не вернулся. Хилякаты снова собрались. Сомнений больше не было. Они попали в западню, совсем как хо­зяева в ту памятную ночь. А тут еще дети стали болеть, и какая-то женщина вот-вот должна родить. Пока не поз­дно, надо уходить отсюда, уходить поскорее. Уйдут они вместе, а потом разобьются на группы и постараются найти себе пристанище и землю в других асьендах. Так порешили хилякаты, и все согласились; люди понимали, что иного выхода нет. Даже Митмаяна не сказала ни слова против.

На следующую ночь в разведку пошел еще один ин­деец, он обследовал самый неприступный и крутой склон горы. Вернувшись, он сообщил радостную весть: не видно ни одного солдата. Обрадованные пеоны принялись торопливо собираться в дальнюю дорогу.

Было совсем темно, когда они покинули свою кре­пость. Хилякаты всех строго предупредили, что малей­ший шорох может привлечь внимание солдат, поэтому шли очень медленно, стараясь не шуметь. Когда стали спускаться в глубокое ущелье, край угрюмого неба посветлел, близился рассвет. Ущелье, прихотливо изгибаясь, вело к селению, где несколько дней назад разы­грался бой между солдатами и пеонами. Чтобы не по­пасть в руки врагов, индейцы не пошли по ущелью, а взобрались на соседнюю гору, где, как они думали, их ожидало спасение. И вот ущелье позади, все сразу ожи­вились, заговорили, строй рассыпался, люди разбрелись по склону. Но напрасно они думали, что провели солдат. Немного времени потребуется на то, чтобы они поняли, какую ошибку совершили, оставив крепость.

Занималась заря. Индейцы устали, задыхались от крутого, трудного подъема. С каждой минутой станови­лось светлей. Дети капризничали, они проголодались, и женщины были вынуждены остановиться и покормить их. Они почти достигли вершины горы, когда раздались сухие винтовочные выстрелы и в небо взвились легкие облачка, окрашенные багровым отблеском восходящего солнца.

Остальное было делом нескольких минут. Отовсюду, как бешеные, неслись солдаты, они не обращали вни­мания на раненых, распростертых на камнях женщин, они ступали по трупам, их сапоги топтали людей, со­дрогавшихся в предсмертных конвульсиях. Солдаты со­гнали уцелевших индейцев и повели их в имение. Индейцы не могли прийти в себя — так неожиданно пролился на их головы свинцовый дождь. Они шли, спотыкаясь, как слепые, не в силах еще понять, что случилось. Женщины смотрели на мужчин безумным, неузнающим взгля­дом, солдаты казались им злыми духами, пробудившими их от сладкого, мирного сна. У детей горло сжалось от страха, их широко открытые глаза наполнились прозрач­ными слезами.

При входе в аллею, обсаженную бузиной, индейцы увидели Максику, которого послали в разведку в пер­вую ночь. Он стоял под деревом на цыпочках, подняв вверх широко раскинутые руки, будто хотел сорвать цветок. Нет, Максику не тянулся к цветам, его подвесили за руки, а пальцы его ног чуть касались земли. Одежды на нем не было. Все тело юноши было иссечено шомполами. Когда пеоны проходили мимо; ветви дерева закачались под утренним ветром, и тело Максику медленно закружилось. Женщины в ужасе от­ворачивались от изуродованного лица Максику, мужчины еще ниже опускали головы. Дети же с интересом рассматривали Максику, они не понимали, что это чело­век, и решили, что перед ними невиданная кукла.

Артюр-Рэмбо стоял у ворот и неподвижно ожидал, пока солдаты построят перед ним индейцев. Затем он прорычал имя Митмаяны. Она незаметно передала сына какой-то женщине и вышла вперед. Артюр-Рэмбо сла­вился своей силой, его кулак бил не хуже кулака ньу Исику. Одним ударом он сшиб Митмаяну с ног, и уж тут дал волю своей черной злобе. Он яростно топтал индианку, переворачивал ее пинком и вновь принимался топтать и бить. Вскоре лицо Вайры стало таким же, как у Максику.

- Где мой брат? — вопил хозяин, обливаясь потом и с трудом переводя дыхание. — Что ты с ним сде­лала? — Но неподвижная, окровавленная Вайра не от­вечала.

На ночь всех индейцев заперли в сарае, который охраняли солдаты, туда же бросили Митмаяну и Мак­сику. Рано утром построили всех мужчин, связали им руки и погнали по дороге, ведущей в город. Вайра шла в первом ряду. Женщин и детей отпустили по домам, но они потянулись вслед за своими отцами, мужьями, братьями и сыновьями, они не хотели оставаться в се­лении, они хотели разделить судьбу своих близких. Мол­чаливой толпой брели они вдоль пыльной дороги.

Весы правосудия в руках имущих

Два дня шли индейцы по горам и ущельям без еды и без отдыха, окруженные двойным кольцом солдат. На окраине города их ожидали мятежники из других селе­ний. Всех индейцев построили в одну большую колонну и во главе с пеонами из «Ла Конкордии» погнали по ули­цам города. Тротуары запрудили любопытные. Повсюду арестованные видели искаженные злобой лица, подня­тые кулаки, сыпались угрозы и проклятия. То и дело раздавались звонкие пощечины и смачные плевки в глаза связанных индейцев. Они двигались, низко опу­стив головы, сбившись тесно, как животные. Их руки были скручены за спиной одной веревкой, так что перед­ние тянули за собой задних, а задние не давали перед­ним идти быстрей. Внимание городской толпы особенно привлекали Митмаяна и Максику, на их долю выпадали самые страшные ругательства и оскорбления.

-Наверное, она у них была заправилой, — говорили одни, указывая на Вайру. — Недаром ей так разукрасили морду.

- Конечно, — отвечали другие. — В газетах ее на­зывают Митмаяной.

- А это их главарь, — кричали третьи, завидя Мак­сику. — Жаль, что его сразу не прикончили.

Но не все были настроены так враждебно. Женщины, одетые попроще, плакали, глядя на избитых пеонов, а какой-то студент сцепился с упитанным господином, плюнувшим в лицо Митмаяне, тот не остался в долгу и схватил юношу за лацканы пиджака. Студент не смог ответить достойно, ибо двое полицейских повисли на нем и объявили его арестованным.

Тернистый путь индейцев кончился за оградой зда­ния полиции. Тотчас же их заперли в помещении, где за большим письменным столом с пером в руках сидел чи­новник, перед ним в образцовом порядке лежали бумаги. Здесь не любили долго разговаривать. Чиновник зада­вал вопрос, арестованный должен был ясно и коротко ответить, остальное довершало перо, со скрипом рас­сыпавшее по бумаге бесчисленные буквы. Индейцы не считали нужным что-либо скрывать или выворачиваться. Да, они живьем сожгли хозяина. Это правда. Но ведь этот бандит...

- Тебя об этом не спрашивают, — сухо обрывал чи­новник. — Отвечай на вопросы и не морочь мне голову.

Дошла очередь и до Митмаяны, она не пожелала только отвечать на вопросы, ей есть о чем рассказать. Почему же ее не спрашивают, с чего началось? Почему этот человек не интересуется, какие преступления совер­шил молодой хозяин?

- Но, папасуй, ведь он изнасиловал мою одиннадца­тилетнюю дочь...

- Ты что, дура? Не понимаешь, о чем тебя спраши­вают?

- ... и моя девочка умерла...

- Черт тебя подери! Отвечай на вопрос!

- Он убил моего мужа...

- Сволочь! Ты замолчишь или нет?

- Он сжег нашу хижину...

Чиновник окончательно вышел из себя и дал знак конвойному. Солдат будто только этого и дожидался — свалил индианку с ног ударом приклада, которому его обучали на деревянных чучелах вражеских солдат. Когда был допрошен последний арестованный, перед пеонами открылись ворота городской тюрьмы.

Здесь претерпевали муки дантова ада сотни мужчин и женщин. Камер не хватало. Грязные стены из необож­женного кирпича кишели клопами, во всех углах раска­чивалась паутина, в нос било ужасающее зловоние, гни­лая крыша, казалось, вот-вот обвалится, и сквозь дыры в ней виднелись яркие звезды на темном ночном небе. Для вновь прибывших места не нашлось, их было слиш­ком много, поэтому их, как скот, держали во дворе. Днем нещадно палило солнце, камни дышали жаром, и жи­тели гор, привыкшие к прохладе, напрасно искали хотя бы крошечной тени, чтобы укрыться от зноя.

Начался процесс, у индейцев голова шла кругом от бессмысленных вопросов судей, прокуроров, адвокатов. Группами по пять-шесть человек обвиняемых утром и вечером под конвоем водили к следователю. Чиновник впивался в индейцев взглядом, словно хищник, выслежи­вающий добычу, и свирепо рычал. Индейцы дрожали, будто их и вправду готовился сожрать дикий зверь. Вопросы сыпались один за другим, как удары молота, а в ответ звучал едва слышно какой-то невразумитель­ный лепет. Пеоны уже не решались заговаривать о пре­ступлениях хозяина. Только Митмаяна однажды сделала слабую попытку.

- Сеньор, ньу Исику изнасиловал мою дочь...

— Это не относится к данному делу.

- Он убил моего мужа...

- Следствие этим не занимается. Тебе надлежало подать жалобу раньше.

Митмаяна вспомнила, как она ходила от адвоката к адвокату, как они с ней разговаривали, и залилась слезами.

Несмотря на скоропалительные допросы, разбиратель­ство затягивалось. Слишком много было обвиняемых, и каждый из них должен был предстать перед всевидящими очами следствия. Местное правосудие еще никогда не сталкивалось с таким количеством преступников.

Индейцы постепенно вновь превращались в молча­ливых, безропотных существ. Время для них останови­лось. Казалось, они брели на ощупь по неизвестной до­роге, вокруг них клубился густой, непроницаемый туман. Они совсем перестали понимать, что с ними происходит, почти не двигались и не разговаривали с другими аре­стованными. Только голод выводил их из этого оцепене­ния. Их кормили один раз в день, выдавали скудную порцию лавы. Голод мучил пеонов днем, а ночью не да­вал заснуть; чтобы купить хоть какой-нибудь еды, они продавали свои пончо.

Однако некоторым индейцам повезло. Многие из них были вызваны к губернатору и отпущены на свободу. Вместе с женами и детьми, под охраной солдат их по­гнали в наиболее глухие районы на поселение, чтобы впредь они не наносили ущерба хозяйским посевам. Среди этих счастливцев был хиляката тата Илаку.

Но матери, жены и дети оставшихся в тюрьме не имели никакой возможности повидаться с ними. На­прасно стучались они в двери полиции, их тут же хва­тали и тоже сажали в тюрьму.

Мама Катира и другие старухи, стоя на коленях перед губернатором, с глазами, полными горьких слез, всеми святыми заклинали его сжалиться, проявить хри­стианское милосердие и разрешить им повидаться с узни­ками. Губернатор был христианином, однако слезы и мольбы могли бы тронуть его в храме, но не в служебном кабинете.

Несчастным женщинам нечего было есть и негде пе­реночевать. Те, у кого были юбки и льихльи поновей, продали их за бесценок. Сначала индианки ночевали в галереях на Пласа де Армас, но городские власти решительно запретили это, и индианки разбрелись по окраинам. Женщин было немало, но еще больше было детей, поэтому денег, вырученных от продажи одежды, хватило ненадолго. Тогда индианки стали искать работу. Можно было заработать кусок хлеба, нанявшись в услу­жение к кхапахкуна. Но жительницы гор мало подхо­дили для этой роли. Чтобы поступить служанкой в при­личный дом, надо уметь поздороваться, уметь вежливо разговаривать, убирать комнаты, готовить, накрывать и подавать на стол. Поэтому не мудрено, что уже на вто­рой или третий день индианок рассчитывали. Удержались лишь те, которые долгое время были митани у ньу Исику, научились стряпать для господ и умели угождать им, правда, все они получали гроши. Большинство же нанималось только за харчи. Нищета и голод толкали женщин на извилистые пути. Индейские дети всегда были хотя и недорогим, но ходким товаром. Если приходилось выбирать между голодом и рабством, то каждая индианка предпочитала рабство, и дети один за другим были проданы. Правда, торговля детьми строго запрещена законом, но разве кхапахкуна сущест­вуют не за тем, чтобы обходить его и приноравливать к своим интересам?

Молоденькие девушки, те, что не смогли устроиться, блуждали по грязным окраинам, спали под открытым небом, рано или поздно они начинали торговать собой. Некоторые из них попали в тайные притоны, посещае­мые солдатами и ворами, другие, менее удачливые, от­давались первому встречному за стертый реал. Матери с грудными детьми, старухи, исхудавшие и отчаявшиеся, бродили по центру или стояли ка паперти, прося мило­стыню.

Наконец следствие кончилось, и в тюрьме появился молодой адвокат. Он собрал всех стариков и объявил, что будет защищать индейцев на суде. Старики опешили, они не хотели верить своим ушам. Неужели кто-то будет их защищать? Ведь Митмаяна говорила, да они и сами знали, что адвокаты защищают только кхапахкуна. Зна­чит, они все же смогут доказать свою правоту и убе­дить суд, что они лишь рассчитались с бандитом за его злодейства и преступления.