Праздник, который ежегодно устраивал хозяин для своих пеонов, был целым событием в монотонной жизни индейцев. Он лежал в основе местного летоисчисле­ния как самая выдающаяся достопримечательность. Уборка картофеля начиналась ровно за два месяца до праздника, а сев — через две недели после него. Такой- то женился на такой-то за полтора месяца до праздника, а какой-то умер три месяца спустя.

Приготовления к знаменательному дню начинались задолго. Особенно старательно готовились девушки, да и юноши тоже. Девушки шили новые платья. Вечерами молодежь собиралась и разучивала танцы и песни. А после праздника разговоров и воспоминаний хватало на многие месяцы, и чем больше случалось драк и ссор, тем дольше не умолкали языки, тем ожив­леннее были пересуды.

Нужно сказать, что хозяева не скупились, чтобы как можно пышнее отметить торжественную дату. Они помнили о каждой мелочи; их кошелек всегда был открыт, лишь бы праздник удался на славу. Заранее на­нятая чичера привозила громадные запасы мукху. Не­сколько дней подряд в кухне господского дома кипели необъятные котлы, а потом ароматный напиток разливался в множество пузатых кувшинов. Из города прибывали ящики с толстыми восковыми свечами, бу­мажными цветами для украшения церкви и вино для мессы, а также объемистые бидоны со спиртом для пео­нов. Чичу пили только хозяева и почетные гости, ин­дейцам же благородный напиток не выдавали. И хотя именно их предки оставили человечеству это бесценное наследство, пеоны должны были довольствоваться глот­ком спирта. Причем угощались лишь мужчины, а их жены и дети не получали даже этой маленькой радости. Спирт стоил дешево и действовал безотказно. Разу­меется, для индейцев покупали неочищенный, но сходил и такой; как известно, они неприхотливы.

Последние перед праздником дни были особенно го­рячими. Понго, митани и старшие слуги буквально с ног сбивались. Приезжали пиротехники, нагруженные ящи­ками и свертками. Управляющий носился, добывая де­нег на праздничные расходы. В господском доме гото­вили комнаты для гостей и наводили чистоту на хозяй­ской половине. Украшали церковь, собирали хворост для костра, который запылает в предпраздничную ночь. Шли последние репетиции танцев, церковный хор надрывался от усердия. Благодарные пеоны готовили для хозяев подарки.

И вот начинали съезжаться гости. Зеркала отражали холеные лица, безукоризненные проборы, пышные при­чески, ароматные цветы в благоухающих руках. В ком­натах раздавались нежные, мелодичные голоса, шуршали роскошные платья. Прибывали существа из другого мира — кхапахкуна.

С тех пор как Митмаяма появилась в селении, чичеру из города не приглашали. Митмаяна, как вскоре выяснилось, знала секрет первоклассной чичи, какую пили только счастливые жители долины. Ее чичу оце­нили по достоинству самые привередливые гости. Она обладала чудесным свойством: чем больше ее пили, тем она казалась вкусней и тем сильнее становилась жажда. Митмаяне, однако, ни разу не удалось отведать своего божественного напитка, так как в день праздника никто о ней не вспоминал. А как ей хотелось принести Симу хоть стаканчик, однако это было почти невозможно. Как- то Вайра решилась и, окончив работу, отлила немного чичи в кувшин. Она собиралась отнести ее к себе в хи­жину, чтобы чича настоялась. Довольная Вайра подни­малась по склону горы и думала, как обрадуются Симу и его старая мать, когда попробуют чичу. Она почти до­бралась до вершины, и вдруг от кустарника отделилась зловещая фигура ньу Исику.

- Что у тебя в кувшине? — спросил он тоном, не предвещавшим ничего доброго.

- Немного кхеты, папасуй, — дрожащим голосом ответила Вайра. — Для ребятишек...

- Ты еще лжешь, воровка! — заорал молодой хозяин и, вырвав из рук женщины кувшин, разбил его о камни.

Но этим дело не кончилось. Ньу Исику был не из тех, кто отпускает виноватого без наказания. Он заста­вил Вайру возвратиться в асьенду, запер ее в погребе и продержал до утра. Когда Вайру выпустили, она по дороге домой поцеловала нательный крест и поклялась, что никогда ни Симу, ни его мать не услышат даже за­паха чичи, приготовленной в асьенде, она сама пригото­вит им такую чичу, которой хозяева никогда не пробо­вали. Не беда, если придется потратиться, да и времени уйдет, наверно, немало.

И вот однажды утром Вайра оседлала лошадь, при­торочила к седлу ягненка и, не отвечая на вопросы Симу, поехала в селение. Вернулась она без ягненка, но с боль­шим мешком превосходной маисовой муки. Вайра тща­тельно выбирала муку, так как от ее качества зависит вкус чичи. Несколько вечеров подряд Вайра, позвав на помощь соседок и подружек, готовила мукху. В сле­дующее воскресенье удивленные прохожие увидели, что Вайра вернулась с новой покупкой, на этот раз она при­везла громадный котел. А наутро перед хижиной мамы Катиры запылал костер, здесь уже заговорили не только соседи, но и жители самых дальних хижин. К заходу солнца во дворе собралась целая толпа девушек и парней. Парни бренчали на своих чаранго, девушки звонко смеялись. Молодежь помогала таскать воду, со­бирать хворост и поддерживать огонь. Прибежали ребя­тишки с тутумами в руках в надежде поживиться ханчхи или кхетой. Вайра невольно вспомнила время, когда она раздавала эти лакомства голодным ребятишкам во дворе доньи Элоты, и сердце ее наполнила тихая грусть. Как сияли их худенькие мордашки! И она старалась, чтобы всем досталось поровну, чтобы все были довольны.

Пока Вайра занималась приготовлением чичи, неза­метно подошел день рождения Симу. Однако чича еще не совсем поспела. Кроме того, нужно было идти на работу. Разве может пеон не выйти в поле? Неприят­ностей потом не оберешься. И гости все равно не при­шли бы. Кто из пеонов осмелится ослушаться хозяина? Решили перенести семейное торжество на ближайшее воскресенье. Первым почетным гостем было солнце, ко­торое приветливо грело своими яркими лучами. Зато ветер, наверно, счел себя обиженным, он дал волю дурному настроению, бушевал в горах, а вниз и не по­думал спуститься. Стараясь смягчить неучтивость ста­рика, младший из его детей—легкий бриз — приятно освежал лицо. Так начался этот веселый день, Вайра суетилась по хозяйству, но радость переполняла ее сердце. В котлах уже варились кролики и куры. Под навесом на перекладине висела разделанная туша барана.

Постепенно собирались разодетые по случаю празд­ника гости. Симу и его мать принимали их и усаживали за стол. Митмаяна разносила чичу. Мужчины прищелки­вали языком от удовольствия, а женщины рассыпались в похвалах. Вот и жаркое подрумянилось. И тут все увидели, что к дому подъехал хиляката Ансельмо. По­дарка он не привез.

- Мы рады тебе, тата Ансельмо, — сказала Митма­яна, протягивая ему кружку чичи. — Твой приезд для нас большая честь.

Хиляката смутился. Он нерешительно озирался, не слезая с лошади, выпил чичу и негромко проговорил:

- Меня прислал ньу Исику... Он хочет попробовать твоей чичи.

Вайра нахмурилась.

- Если ты не исполнишь его желания, пеняй потом на себя, сама знаешь, что будет, — сказал хиляката.

- Слишком хорошо знаю...

Митмаяна пошла в кухню и немного погодя вернулась с полным кувшином. Гости уже успели распра­виться с бараниной, не забывая также про чичу, и по­сматривали на котлы с куриным и кроличьим мясом, когда снова раздался топот коня и над забором появи­лось лицо таты Ансельмо.

- Молодой хозяин не захотел пить твою чичу. Ты смешала ее с кхетой. Как тебе не стыдно!

- Что ты, тата Ансельмо! — возразила Митмаяна. — Разве посмеет индианка обмануть хозяина?

- Попробуй сама. Это не та чича, которой ты меня угощала.

- Нет, это та самая. Зачем ты говоришь неправду?

- Лучше не упрямься и дай мне хорошей чичи для молодого хозяина, а то он рассердится.

Не скрывая насмешливой улыбки, Вайра отправилась наливать новую порцию чичи.

После того как тата Ансельмо уехал, гости опять ожи­вились. За курицей доследовало коко де кови¹⁴² [142]. Гости все чаще обращались к кувшинчикам с чичей. Запели чаранго, начались танцы. Один танец Симу станцевал с матерью, другой с женой. Он чувствовал себя счастли­вым, как никогда, и немного пьяным. Вокруг него разда­вались веселые возгласы, не умолкал смех. Вайра неуто­мимо наполняла стаканы гостей.

Внезапно с громким храпом во двор влетел конь ньу Исику. Все вскочили и испуганно прижались к стенам. Молодой хозяин спрыгнул с коня и глазами поискал Вайру среди присутствующих; наконец он заметил ее под наве­сом, она вычерпывала чичу из большого кувшина.

- Ты что, вздумала шутить со мной? — грозно спросил он, подходя к ней вплотную, и, схватив ее за косы, стал трясти. Кружка, которую держала Вайра, покати­лась по земле.

- Нет, нет, папасуй, — лепетала Митмаяна по-испански. — Это получилось случайно... Простите меня, сеньор!

- На этот раз я тебя прощаю, но только потому, что ты готовишь такую чудесную чичу.

Испуганный Симу дрожащими руками расстелил под навесом коврик. Усевшись по-индийски, ньу Исику од­ним духом осушил кружку, поднесенную Митмаяной. Гости поспешили исчезнуть.

- Куда же они все девались? — пробормотал ньу Исику, оглядывая опустевший двор. И сам себе отве­тил: — Разбежались, будто цыплята при виде коршуна.

Он вынул портсигар и, щелкнув зажигалкой, жадно затянулся ароматным дымом.

- Угощайся, — протягивая портсигар Симу, сказал он небрежно, — закуривай.

- Бог воздаст тебе за твою доброту, папасуй, — по­благодарил индеец, неловкими пальцами беря сигарету.

Ньу Исику не торопясь, медленными глотками сма­ковал чичу, он даже причмокивал и одобрительно пока­чивал головой. Выпив, он возбужденно потер руки и про­говорил:

- Никогда в жизни я не пил такой чичи.

Митмаяна налила еще. Ньу Исику постепенно смяг­чался, а после третьей кружки совсем расчувствовался. Он очень раскаивается, что был таким жестоким. Честное слово, ему до сих пор жаль ту девчонку, которая подвер­нулась ему там, в горах... Но больше он не трогает мало­летних. Сейчас он почти перестал бить женщин и приста­вать к митани... На то у него есть причина... И молодой хозяин опять хлебнул из кружки.

- Пей и ты, — обратился он к Симу. — Почему бы тебе не выпить со мной? В конце концов я всего-навсего внук старого кожевника Ботадо Кантито, крещенного в дубильном чане... Пей, чего там! И жена твоя пусть тоже пьет... Знаешь, она у тебя красивая... и еще совсем молодая. Она нравится мне, очень нравится... Ты уходи, а она пусть придет сюда...

- Ты шутишь, папасуй!.. Я не верю... Ты шутишь...

- Не веришь, глупый индеец? Думаешь, я шучу? — лихорадочно горевшими глазами он смотрел в сторону Вайры.

А Вайра уже давно почуяла опасность и совсем не пила. Подавая ньу Исику очередную кружку, она дер­жалась настороже и, когда хозяин бросился на нее, ловко увернулась и выскочила из-под навеса. Спотыкаясь, он погнался за ней. Она выбежала за ограду и со всех ног помчалась к ущелью. Вайра слышала за спиной шумное дыхание ньу Исику, но расстояние между ними увеличи­валось. Преследователь потерял ее из виду и, решив, что она упала, ускорил бег. Оказалось, что она спрыгнула с уступа и скрылась. Бессмысленно было искать ее в ущелье, заросшем густым кустарником. Он побрел обратно к хижине с намерением найти какую-нибудь другую женщину. Но хижина была пуста. Никого. Ни детей, ни старухи, ни этого дурака Симу... Увидев в углу кувшин, он ударил по нему ногой. Кувшин перевернулся, полилась вода. Тогда он принялся швырять и колотить все, что попадало под руку. Потом вышел под навес и перебил там всю посуду. Остатки чичи ручьями растекались по земле. Он почувствовал страшную усталость и сел отдохнуть среди липких луж. Ему захо­телось пить, но всю чичу он расплескал, воды тоже не осталось. Хозяин с трудом взобрался в седло и, огрев коня так, что тот заплясал на месте, поскакал домой.

Ньу Исику прямо озверел от ярости. Какая-то грязная индианка посмеялась над ним, над своим всемогущим господином, — вместо чичи прислала ему кувшин кхеты, будто он ребенок. Ладно, он ей покажет, какой он ребенок. Она еще не раз вспомнит о своей шутке.

Не прошло и недели с этого злополучного дня, как один из хилякатов заметил овечку из отары Митмаяны, спокойно пощипывавшую овес на краю помещичьего поля. Через несколько минут хилякаты уже гнали всю отару в имение. Сиса и Пилуку в слезах прибежали к матери с этой страшной вестью. Митмаяна побледнела. Сначала она накинулась на провинившихся детей, а потом рас­плакалась. Она боялась показаться на глаза хозяину и попросила маму Катиру пойти в асьенду и упасть в ноги ньу Исику, чтобы он вернул овец, но старуха лежала в постели, охала и жаловалась на поясницу.

Ньу Исику принял Митмаяну в конторе и был совер­шенно спокоен.

- За потраву отработаешь у меня неделю, — сказал он по-испански, — тогда получишь своих овец.

Возражать хозяину не полагалось. Индианка опу­стила глаза в знак повиновения. Первый день она прово­зилась на кухне, стараясь приготовить блюда повкуснее и смягчить сурового ньу Исику. Она сама подавала ему. Он поел с удовольствием и похвалил Вайру, сказав, что она готовит лучше Робусты. После ужина хиляката тата Ансельмо отвел женщину в летнюю спальню молодого хозяина и запер ее там. Вайра хорошо знала, что это значит. Так просто сюда женщин не запирали. Посте­пенно, однако, Митмаяна успокоилась. Не впервой ей приходилось защищать себя. Время тянулось мед­ленно. Вот пропели петухи. Застрекотали цикады, послы­шалось томное кваканье лягушек. Потом жалобно за­блеяли голодные овцы. Ее овцы. У Митмаяны от жа­лости сжалось сердце. Потом все смолкло. Только цикады гремели, не умолкая... Было уже поздно. В груди Вайры затеплилась надежда, что хозяин не придет. Щелкнул замок. Дверь открылась и захлопнулась. Мит­маяна слышала его прерывистое дыхание. Чиркнула и зажглась спичка. Она увидела молодого хозяина. Бросив спичку, он налетел на Митмаяну. Но не тут-то было. Она не такая, как другие митани. Она боролась.

Темнота помогала ей. Она была сильна и ловка, а он еще очень молод. Она вырвалась и не дыша притаилась у другой стены. Он зажег вторую спичку, и снова завязалась молчаливая отчаянная борьба. Вайра опять вы­рвалась. Он понял, что в темноте с ней не справиться, и выбежал. Она подумала, что хозяин больше не вернется, но жестоко ошиблась. Он пришел с лампой и кнутом, старым знакомым Вайры. Сильный удар ожег ее тело, потом удары посыпались один за другим. Вайра не про­ронила ни звука, только закрыла лицо руками, как в дет­стве, когда ее избивала донья Элота. Вот кнут обвился вокруг ее руки, и она, не понимая, что делает, схватила его. Напрасно ньу Исику дергал за рукоятку, Митма­яна не выпускала кнута. Он тянул его к себе, она к себе. Неожиданно ньу Исику выпустил кнут, и Вайра, поте­ряв равновесие, упала. Он кинулся к ней. Лежа, она не могла сопротивляться с прежним упорством, молодой хозяин яростно сдавил ее нежную шею. Женщина на­чала задыхаться, силы оставили ее...