Дон Седесиас был верен себе. Он ел за троих и пил рюмку за рюмкой. Элота знала его вкусы и совершенно покорила коррехидора собственноручно приготовленной лавой⁴⁸[48] и особенно бисте монтадо⁴⁹[49], после которого можно было выпить целую бочку. А чича, какая чича!.. Да, Элота была необыкновенной женщиной. Никто не гнал такой чичи, никто так не готовил, никто не умел так накрыть стол. Несмотря на полноту, она буквально пор­хала между столом и кухней. Какие глаза! Какие губы!.. Коррехидор приосанился. Он еще не сдал себя в архив, он еще может тряхнуть стариной. Как тогда... Жуя бифштекс и запивая его вином, он погрузился в воспоминания. Правда, особенно вспоминать было нечего... Вечер, когда он подарил ей шаль, сразу за этим свадьба чолы и дона Энкарно. Дон Седесиас поклялся тогда, что она будет принадлежать ему, несмотря ни на что, и желание это не казалось неосуществимым: дон Энкарно был постоянно в разъездах, а донья Элота сидела в своей чичерии. Но, как назло, все время что-нибудь мешало. Красивая чола всегда находила способ избежать решительного раз­говора. Однажды вечером в чичерии не было никого по­сторонних, и дон Седесиас засиделся. На этот раз Элота была очень приветлива и вела себя просто. Она пила наравне с ним, без всяких ужимок и жеманства, а потом разоткровенничалась. Жаловалась на мужа, говорила, что он только о деньгах и думает, что ее он не любит и уже на второй день после свадьбы поехал скупать птицу. И вообще обращается с ней плохо, часто бьет... У дона Седесиаса просто слюнки потекли: он понял, что добыча в его руках. Но он не торопился. Они продол­жали пить. Наконец, почувствовав, что время пришло, дон Седесиас сказал без обиняков:

- Пойдем, Элота, к тебе, приляжем.

- Пойдем, Седесиас, — согласилась она.

Однако Седесиаса плохо держали ноги. С большим трудом он поднялся из-за стола. Чола же вообще не могла встать. Дон Седесиас, взяв в одну руку свечу, другой, как настоящий мужчина и кавалер, помог Элоте подняться. Но по дороге в спальню Элота свалилась на пол, а вслед за ней рухнул и Седесиас. Дальше в его воспоминаниях был провал. Дон Седесиас помнил лишь, что при первых проблесках зари он проснулся посередине улицы неподалеку от дома Элоты, обнесенного стеной и погруженного в суровое молчание...

С тех пор донья Элота из предосторожности стала закрывать чичерию в девять часов вечера. Если кто-нибудь из ненасытных поклонников чичи просил ее подо­ждать немного, она оставалась непреклонной.

- Я замужняя женщина, а муж мой в отъезде, — го­ворила она. — Увидят люди, что у меня так поздно горит свет, и будут обо мне плохо думать.

Только один раз дону Седесиасу удалось уговорить ее закрыть чичерию попозже, но пил он один.

- Ни капли в рот не возьму, — заявила она. — И ничего от меня не жди. Ты не смог овладеть мною, пока я была незамужней, на что же ты надеешься теперь?..

- Ах так!.. — вскричал дон Седесиас и бросился на нее.

Но донья Элота увернулась с ловкостью кошки и, схватив стакан, во весь голос закричала:

- Помогите! Помогите!..

В спальне проснулся и испуганно заплакал ребенок. Дон Седесиас понял, что должен немедленно уйти.

- У, грязная чола!.. — злобно процедил он сквозь зубы. — Пошла ты...

Больше он в ее чичерии не появлялся. Но время от времени он виделся с доном Энкарно, и тот всегда лю­безно приглашал его выпить. Приходилось принимать приглашение, хотя стоило ему встретиться с упрямой жен­щиной — и неугасимое желание вспыхивало в нем с прежней силой, несмотря на то что он был уже немо­лод. Отказаться от гостеприимства чоло было невоз­можно: во-первых, такой чудесной чичи нигде не найдешь, во-вторых, пренебрегать доном Энкарно не следовало, от него многое зависело...

Жена коррехидора почти ничего не ела и совсем не пила. Мысли ее были далеко, ее не интересовал разговор, который завязался за столом, да и разглаголь­ствования священника не больше. Время от времени их взгляды встречались, и тогда женщина опускала глаза.

Муж и тот обратил внимание на ее смущенный вид. Oн спросил:

- Что с тобой, Пасеса?

- Меня беспокоят дети, Седесиас. Мне кажется, Руди плачет...

- Не волнуйтесь, они обедают на кухне, — сообщила Элота.

- Да-а? — протянула жена коррехидора и снова за­думалась.

Оказывается, она думала о детях. Священник по­чему-то почувствовал, что это его задело. А он-то вообра­жал... «Еrrаrе humanum est⁵⁰»[50], — не без горечи подумал он. Наверное, так лучше. Ведь она замужняя женщина. А преподаватель теологии и морали в семинарии посто­янно твердил, что священник должен соблюдать осто­рожность даже в мелочах, его имя не может быть скомпрометировано скандалом, особенно связью с замуж­ней женщиной. «Clericus cum nupta, nunquam⁵¹»[51], — грозно провозглашал наставник, и семинаристы цепенели от страха.

Подавленный этими мыслями падресито обратился к жене коррехидора:

— Мисеа⁵² [52] Пас... — он встретил ее влажный благодарный взгляд. — Мисеа Пас, вы любите своих детей, как ни одна мать на свете. Я вижу это....

- О да, падресито... В них вся моя надежда. Без них я не смогла бы жить...

И она взглянула ему прямо в глаза. Сердце его го­рячо забилось. «Нос erat in votis... Hoc erat in votis...»⁵³[53] — мысленно повторял он, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Вдруг раздался пронзительный визг. Мгновение спустя в дверях появилась Вайра с насквозь промокшим маль­чишкой коррехидора на руках. Он попал в чан с бардой.

- Старший брат толкнул его, — со вздохом объяснила девочка на кечуа.

— А ты куда смотрела? — закричала донья Элота.

И пока мать раздевала мальчика, она одной рукой вцепилась Вайре в волосы, а другой отвешивала удары.

Пасеса не спеша переодевала сына в костюм хозяй­ского ребенка, а Элота со всхлипывавшей Вайрой уби­рали со стола. Стало скучно. Все темы разговоров были исчерпаны, Дон Энкарно клевал носом. Донья Элота, преследуемая взглядом коррехидора, хлопотала по хозяйству. Падресито безуспешно заглядывал в сонные глаза Пасесы, занятой сыном. Но вот дон Энкарно встре­пенулся:

— Неплохо бы поиграть в сапо... А, дон Седесиасний... Поиграем немного...

Все, даже донья Пасеса, с восторгом согласились. Правда, она никогда не играла в сапо, но столько слы­шала об этой игре, что знала все правила и надеялась не ударить лицом в грязь. В селении сапо было новше­ством. Несколько лет назад донья Элота привезла из города необычно громоздкое сооружение, предназначав­шееся для сапо. Увлекательная игра завоевала славу чичерии и скоро стала модной среди жителей селе­ния.

Для дона Седесиаса сапо не было новинкой, как и для других. Он научился играть в сапо еще в городе и, став коррехидором, не забросил его. Дон Энкарно, несмотря на свою тучность, тоже играл мастерски и каждый раз, когда выигрывал, радостно восклицал:

- Татай ячан!.. Куда посмотрю, туда и фишки пущу!..

Священник и тот, если в чичерии не было посетителей, не упускал случая потренироваться. Конечно, при посто­ронних ему не подобало развлекаться подобным образом, и, завидев приближавшихся завсегдатаев заведения, он недовольно ворчал: «Maurus in litoribus⁵⁴!» [54] — и удалялся к себе.

Но во время семейных праздников и перед такими гостями, как дон Седесиас, он любил блекнуть своей лов­костью. Таким образом, игроки не уступали друг другу в умении и сноровке.

Сооружение для игры в сапо помещалось в глубине террасы у внешней стены. Бросили жребий, и партнеры определились. Донья Элота от игры отказалась, ссылаясь на дела по дому, поэтому играли двое на двое: пожилые против молодых.

— Сегодня судьба благосклонна ко мне, — тихо ска­зал священник, наклонившись к партнерше и укладывая на ладони свинцовые фишки.

- Вы забываете о своей сутане, — слегка порозовев, прошептала Пасеса.

Священник смутился.

Завязалась упорная борьба, однако старики не отста­вали от молодых. Бронзовое сапо сразу проглотило фишку дона Седесиаса, за ней последовала фишка священника. Донья Пасеса неуверенно смеялась над своими прома­хами, но все же немного помогала партнеру. Первую партию, хотя и с большим трудом, выиграли молодые.

- Нам слишком везет в игре, — с печальной усмеш­кой прошептал священник, проходя мимо Пасесы. Она не взглянула на него, но опять покраснела. Дети, привле­ченные игрой, путались в ногах у взрослых. Коррехидор, промазавший в начале второй партии и потому злой, обрушился на них, но вовремя подоспевшая донья Элота увела детей на кухню. Чтобы игроки могли утолять жажду, хозяйка поставила на скамейку у стены большой кувшин чичи и поднос со стаканами. Дон Энкарно и дон Седесиас не забывали прикладываться, но донья Пасеса совсем не пила, и священник, стараясь ей угодить, следо­вал ее примеру.

Игра продолжалась. При каждом промахе священ­ника дон Седесиас и дон Энкарно изощрялись в шутках, вызывавших взрывы смеха. Лица пылали, игроки уже опорожнили несколько кувшинов. Священник и донья Пасеса проиграли вторую и третью партии.

- Ну вот, нам и перестало везти, — сказала донья Пасеса, многозначительно улыбнувшись.

Священник хотел было сказать что-то игривое, но удержался, поймав на себе внимательный взгляд корре­хидора. К концу обеда Кхоскотонго охватило вновь вспыхнувшее желание, и он не сводил с Элоты своих похотливых глаз. Она чувствовала эти взгляды, и они вызывали в ней раздражение. Старый развратник! Ни годы, ни излишества не погасили его грязной страсти. Никого не стесняясь, в присутствии мужа и сына он пре­следует ее.

Во всем виноват Энкарно, жирный скряга! Ради денег он готов на все. Он сам затеял этот обед и, если что-нибудь случится, он один будет виноват. Сколько лет она отвергала домогательства Седесиаса, и вот Энкарно сам сводит их ради выгоды. Некоторые считают, что ста­рость — оплот добродетели, но похоже, что мужчины, во всяком случае многие из них, не знают усталости. Сам Энкарно тоже уже не молод, а вот не может справиться со своей слабостью к индейским девчонкам. Сколько их, жертв его необузданной пылкости, заявлялось к ней с плачем, угрожая жалобой коррехидору. Ради доброго имени сына приходилось деньгами откупаться от скан­далов. Но Энкарно это не останавливает. А сколько ста­канов она запустила ему в рожу... Мысли вихрем кру­жились в голове доньи Элоты, пока она готовила приправу к тушеному кролику... Даже пожилой жен­щине нет избавления от мужчин. И чего эта скотина, этот Кхоскотонго пристал к ней? У него такая молодая и красивая жена...

Игроки начали уставать от беспрерывного метания фишек в пасть сапо. Дон Энкарно заметил, что коррехи­дор заскучал. И, желая услужить важному гостю, он на ломаном испанском предложил:

— Татай ячан, хватит сапо... Дон Седесиасний, идемте в зал...

Когда шли в комнаты, он шепнул сыну:

- Падресито, гитарритайкита⁵⁵ [55]...

Падресито, хотя и был самоучкой, играл превосходно. Еще семинаристом во время каникул от нечего делать он выучился играть на отцовской гитаре, с чувством испол­нял несколько местных танцев и, конечно, не одно мод­ное танго. Пел он тоже неплохо, но после посвящения петь страстные танго было неприлично. Однако у себя в комнате он почти ежедневно играл и пел, соблюдая из­вестную осторожность в репертуаре.

Когда-то дон Энкарно был прославленным гитаристом, но теперь пальцы его потеряли гибкость, огрубели и, как настоящий музыкант, он не отваживался брать инстру­мент в руки. Дон Седесиас никогда не играл хорошо, поэтому общество развлекал один падресито. Он пре­взошел себя — каждая песенка, каждый танец были поистине шедеврами. Дон Седесиас слушал, насупившись. Дон Энкарно взгрустнул. Он вспоминал свою молодость, те времена, когда его гитара, как волшебный ключик, открывала сердца молоденьких чолит. Жена коррехидора казалась зачарованной, несколько прозрачных слезинок скатилось по ее нежным щекам.

Потом вернулись в столовую. Не желая опять са­диться рядом с коррехидором, донья Элота бегала по хо­зяйству: то подавала соус, то убирала со стола. Каждый раз, входя в зал, она чувствовала, как под откровенными взглядами дона Седесиаса, в которых было что-то звериное, по ее спине пробегает дрожь. Донью Элоту охватило негодование. Во всем, во всем виноват Энкарно. Сам, своими руками толкает ее к коррехидору. Замучила его жадность... Но вот убрали со стола, и у доньи Элоты не было больше предлога, чтобы поминутно покидать гостей.

И все же долго она не усидела, коррехидор отправился за ней. Вернулись они под руку, и он заставил свою даму выпить полную рюмку. Веселье разгорелось с новой си­лой. Раздавались вольные шутки, двусмысленные намеки и непристойные анекдоты, сопровождавшиеся взрывами хохота.

По просьбе коррехидора снова зазвучала гитара. Падресито искренне и задушевно исполнил свое луч­шее ваиньо, но, к досаде священника, дон Седесиас вос­кликнув:

- Музыка без танцев ничего не стоит!

- Тата Токой ячан!.. — воскликнул дон Энкарно. — Ты верно сказал, дон Седесиасний... Давайте танцевать.

- Начинать вам и моей жене, дон Энкарно, — вели­кодушно предложил коррехидор.

- Нет, нет, сеньор коррехидор, — залебезил дон Эн­карно. — Ты первый начни. С Элотой... А ну, Элота!..

Коррехидор тряхнул стариной и лихо отплясал куэку с Элотой. Тучный дон Энкарно в паре с Пасесой танце­вал легко, хоть и выпил немало. Дошла очередь и до падресито. Отнекиваться и ссылаться на сан в этом обществе было бесполезно. Выхватив из рук священника гитару, коррехидор повелительно указал на жену.

Куэка сменяла куэку, потом начали танцевать ваиньо. В разгар танца гитара замолкала, гитарист уда­рял пальцами по деке, кричал: «Аро! Аро!» — и под­носил каждому по рюмке. Танцующие выпивали и, держась за руки, образовывали круг. Это был старин­ный обычай, и отказываться не полагалось. Танцевали долго, и Элота, чувствуя, что теряет силы, притворилась пьяной. Как бы нечаянно, она пролила на пол несколько рюмок, которые ей поднес коррехидор. Заметив это, свя­щенник счел за лучшее отвести мать в спальню, где она с удовольствием улеглась. Танцы кончились, но гости не уходили и продолжали пить.