Мы снова летели!

Под брюхом дракона (и нашими ногами) город постепенно затихал: машин и прохожих стало меньше, огни ёлочных гирлянд в окнах горели ярче. Мы скользили над улицами, открыв рты и раскинув в стороны руки.

Впереди, словно озеро, заблистал льдом каток. Большой-большой и в самом центре города. Мы с Агатой завизжали от восторга, и мама – то есть дракон – стала сбавлять высоту.

Девушка из «Голубой мечты» была права: посетителей ледяного парка уже отправили по домам. По некоторым дорожкам скользила техника, кое-где по льду ходили в обуви сотрудники, что-то осматривая и даже замеряя рулетками. Музыка, уже притихшая, лилась из колонок успокоительно.

– Ка-а-ато-о-ок! – радостно кричала Агата, размахивая руками.

Мамодракон мягко опустила лапы на лёд главной площади парка рядом с фонтаном, в чаше которого теперь была установлена огромная ёлка. По какому-то закону физики (кажется, по закону инерции) она проскользила до бортика и слегка в него врезалась. Но не случайно, а специально, чтобы мы кубарем слетели с её шеи, перелетев через драконью голову.

– Мам! Мам, ты чего! – крикнула Агата, возмущённо отряхиваясь.

К груди она прижимала пакеты. Мама глянула на неё исподлобья и аккуратно забрала свой. Затем подмигнула мне, развернулась и заскользила к ёлке, не оборачиваясь. Я как-то сразу понял, что должен закрыть Агате рот, чтобы она… чтобы она не испортила момент.

– Ну помолчи, пожалуйста. Не спугни! – взмолился я и прижал ладони к губам сестры.

Она попыталась меня укусить, но я надавил пальцами посильнее, и Агатка вопросительно подняла на меня глаза. Вот уж кому нельзя превращаться в дракона, так это ей…

Храня молчание и свои зубы, Агата проследила за моим взглядом: в лучах фонарей, в журчании музыки – тихого вальса – по льду кружился грациозный дракон.

Вместо острых лезвий коньков мама использовала когти. Драконья чешуя чуть приподнялась, но это была не ощетиненность кошки, а мурашки от удовольствия. Мама щурилась и улыбалась. По моей спине тоже побежали мурашки.

Тут синее небо и тёмные зигзаги ёлок, окружающих каток, пропали среди падающих тяжёлых снежинок. Снежинки опускались нам с Агатой на носы и ресницы. Мама взмахивала лапами, словно фигуристка, приседала, подпрыгивала, выполняла дорожки, то меняя лапы и скользя вперёд, то укатываясь в самый дальний угол площадки. Снег был ей к морде. То есть к лицу. И как же это было красиво!

Со всех сторон парка к нам подтягивались люди. Они, как и мы, заворожённо, с открытыми ртами смотрели на маму. Почувствовав внимание публики, мамодракон разогнала́сь от левого угла катка, набрав полную грудь воздуха, и понеслась вперёд. Она чуть подпрыгнула на середине и, ни разу не взмахнув крыльями, закрутилась в прыжке. Один, два, три, четыре, пять, шесть! Шесть оборотов! Приземлившись на одну лапу, она тут же присела в «пистолетик» и закружилась – теперь уже на льду – в волчке. Вращаясь всё быстрее, мама привстала; лапы и крылья плотно прижались к телу, лёд под когтями заискрился, закрошился, и вот уже вокруг фигуристки поднялась ледяная пыль.

Сотрудники катка и мы с Агатой зааплодировали. Столб снежно-ледяного вихря, поднятого драконом, стал совсем плотным, и наш ящер на секунду исчез из поля зрения, видимо укатившись за ёлку. Музыка стихла, вращение прекратилось, и внезапно возле нас возник старичок – тот самый, которого днём мы встретили в зоопарке.

Он облокотился на бортик, кивнул в сторону дракона и сказал:

– Вашу маму бы на Олимпиаду.

Я заулыбался и закивал, а потом… А потом понял, то есть увидел, что на лёд из-за ёлки выплыла мама. В тех самых туфлях и офисном костюме, раскрасневшаяся и очень счастливая.

Мама раз-ма-ми-лась!