В детстве первый день Пасхи мы всегда, как я уже сказала, проводили у бабушки с дедушкой.
Теперь, уже много-много лет спустя, этот день мне всегда представляется особенным. Мне кажется, что он всегда бывал ясным, светлым, радостным. На лазурном небе ярко сияло солнце; особенно весело и призывно чирикали птицы в вышине; беспрерывно благостно гудели колокола церквей. Улицы казались чище. Народу на улицах шло и ехало великое множество. Все были такие нарядные, весёлые… То и дело открывали друг другу искренние объятия и говорили радостно: «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!»
Было ли так всегда, не знаю; может быть, я многое запамятовала.
Путешествие в первый день Пасхи к бабушке и дедушке бывало для нас, детей, ежегодным большим событием, целым паломничеством [33]. Ведь мы жили из года в год так тихо, уединённо в своём скромном гнёздышке, точно ограждённые от всего мира огромной стеной. И потому каждое новое, самое маленькое событие в нашей жизни надолго выбивало нас из однообразной колеи и оставляло неизгладимый след, о котором бывало много разговоров и воспоминаний.
За несколько дней до нашего похода, ещё на Страстной неделе, шли приготовления. Мама старательно дошивала нам новые платья и передники. Нянечка что-то всё укладывала в свой огромный ковровый красный «ридикюль» [34], как она его называла. Улучив свободную от дела минутку, она нас наставляла. Мы ведь оставались у бабушки без неё гостить на дня три-четыре.
– Во всём слушайтесь, мои птички, бабушку, тёток… Будьте вежливыми и скромными. Лидинька, милушка, не возись с собаками и кошками. Не то исцарапают тебя… Пожалуй, и новое платье изорвёшь… А главное, с тётей Сашей не спорьте… Помните, что она постарше вас…
– Тётя Саша сердитая, – замечает сестра.
– Ничуть не сердитая… Если и скажет какое слово с горячности… Часто и сама бывает, голубушка, не рада… Да уж слова не вернёшь… – говорит няня.
– Как же, нянечка, ты сама часто говоришь, что тётя Саша «характерная»… И она всегда сердится, – напоминаю я своей старушке.
– Ну да, «характерная»… Я и не отпираюсь, что говорила… Значит, у неё характер такой… А вам, маленьким деточкам, нечего об этом вспоминать…
И няня опять нас долго наставляет.
– А ты, Беляночка, моё золотце, не связывайся с Дуняшкой, не слушай её россказней.
– Нянечка, она такая смешная! Всегда всё перепутает… Бабушке и дедушке говорит «ты», а про себя «мы»… Как смешно она про свою деревню рассказывает и какие смешные слова говорит.
При одном воспоминании о Дуняше, молоденькой бабушкиной прислуге, мы с Лидой заливаемся весёлым громким хохотом.
Но няня недовольна:
– Она – простая деревенская глупенькая девчонка… А вы – высокородные барышни… И нечего вам её деревенские небылицы слушать.
ПУТЕШЕСТВИЕ В ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ПАСХИ К БАБУШКЕ БЫВАЛО ДЛЯ ДЕТЕЙ ЕЖЕГОДНЫМ СОБЫТИЕМ
Мы обещаем не связываться с Дуняшей и не слушать её деревенских россказней. Но ведь так трудно выполнить это обещание. Забудешь – и чего-чего, бывало, не наслушаешься от наивной деревенской девчонки.
– Нянечка, а какие-то нынче дедушка яички накрасил? – вспоминаем мы.
– Ну уж, конечно, всего придумал наш забавник… Умный, знающий человек ваш дедушка… И голова на плечах крепкая, и руки золотые.
Нам казалось очень смешным, как говорила няня о дедушке, будто у него голова крепкая и руки из золота… Смотришь, бывало, на него и дивишься… Но он, действительно, был таким.
– А мальчишки дедушкины придут «Христос воскресе» петь?
– Конечно, придут. Мальчишки у него – первые гости. Без них никакой праздник не обойдётся.
– Пожалуй, тётя Саша рассердится на мальчишек…
Воспоминания так и встают, так и рисуют знакомые милые картины, уютный домик бабушки и дедушки и всё, что там приходилось переживать. Как-то там дедушкин Каштанка поживает? Чему он его ещё выучил? Наловил ли дедушка новых птиц? Куда он пойдёт на праздниках со своей «босоногой командой»? Какие стихи он переписал для мамы?
В жизни так много занятного, интересного, что, кажется, всего и не вспомнишь.
Как радостно просыпаться в первый день Светлого праздника!
– Няня! Нянечка! Одевай нас скорее, скорее! Ведь сегодня к бабушке и дедушке.
Мама и няня нас одевают и опять наставляют…
– Поздравьте всех… Скажите, что мы с папой гулять пошли и скоро придём, – говорит мама.
– Скорее бы, скорее, – твердим мы в радостном восторге.
Хотя с Петербургской стороны, где мы жили, до Васильевского острова, где жили бабушка и дедушка, было совсем недалеко – не более двух вёрст [35], – но для старушки и двух закутанных маленьких девочек пройти это расстояние казалось целым путешествием.
В то время по улицам Петербурга ходили огромные тряские общественные кареты [36], запряжённые тройкою тощих лошадей; эти рыдваны [37] назывались «щапинскими каретами». Часть нашего пути мы всегда совершали в такой карете, так как нанять извозчика считалось в нашей семье недопустимой роскошью. И у нас, так же и бабушка с дедушкой, решительно все члены семьи или ходили пешком, или ездили в дешёвых «щапинских каретах». Впрочем, это имело свои удобства и выгоды.
«Щапинские кареты» останавливались от нашей квартиры недалеко, шагах в 300, не более. Но папа сам шёл проводить нас до «кареты». Он нёс нянин красный «ридикюль» и заботливо усаживал нас в «карету». Он много раз наставлял няню, где надо слезать, осторожнее идти по улицам и вообще беречься. Он даже поручал нас вниманию кондукторов.
И мы наконец двигались в путь. Путешествие казалось нам необыкновенно длинным. Часть дороги мы ехали в «карете», но большую часть шли пешком.
Вот «щапинская карета» остановилась. Кондуктор помог нам вылезть. И мы двинулись тихонько дальше. Старушка няня еле-еле плетётся и тащит свой «ридикюль».
– Дай, нянечка, я понесу. Ты устанешь…
– Ну куда тебе, Беляночка!.. Тяжело ведь.
– Мы вместе с Лидой.
– Нет, нет… Мне не тяжело… Теперь уж скоро.
Мы всё-таки с обеих сторон помогаем няне нести её «ридикюль» и думаем, что очень облегчаем ей ношу.
Настроение у нас самое радужное. Улица, люди, поцелуи на каждом шагу, пасхальный звон – всё это так радовало, так веселило.
В то далёкое время по улицам ходило очень много разносчиков [38]; все они громко кричали. Кроме того, часто водили учёных медведей, которые показывали разные фокусы, учёных лошадок, собак. Или просто ходили клоуны, акробаты, петрушки, фокусники. Мы с няней непременно останавливались около каждого затейника, смотрели с восхищением и дома устраивали такие же представления.
Но вот мы почти и дошли до цели нашего путешествия. Мы заворачиваем в 15-ю линию Васильевского острова. Вон – вдали виднеется и милый серый двухэтажный деревянный домик с зелёной крышей и зелёными ставнями. При виде его так трепетно и радостно забьётся сердце. Там протекли счастливые дни нашего детства. Там научились мы хорошему. Жизнь в стенах этого домика представлялась нам раем.
С тех пор я люблю маленькие деревянные дома, окрашенные в серую краску, и непременно с зелёными крышами. Я всегда мечтала под старость иметь такой домик. «Сюда ко мне стали бы собираться мои внуки… Я бы стала им рассказывать сказки, учить уму-разуму», – мечтала я. Но это желание так и осталось мечтою.
Вот он, милый домик… Из-за забора виднеются берёзы и высокая жердь с клеткой для птиц. Это дедушкина затея. Он так любит птиц, ловит их в эту клетку. А зимою прикармливает везде, где только возможно.
– Ну так и есть! Окно уже у него выставлено. И около окна толпятся мальчишки, – говорит няня, прикрывая глаза рукою и всматриваясь вдаль.
– А дедушку ты видишь, нянечка?
– Конечно, он там же… Мыльные пузыри пускает… Мальчишки-то за ними гоняются… Ах, баловень большой, ах, хороводник! – ласково говорит няня.
– Он нас видит уже наверно.
– Видит, видит… Вон замахал рукой… Мальчишки засуетились, убежали.
– Вон тётя Манюша и тётя Саша бегут… А впереди Каштанка и Карошка! – радостно вскрикивает Лида.
Действительно, из калитки серого домика выбежали две девушки: одна очень маленькая, а другая высокая и тоненькая. Они стремительно направились в нашу сторону. Это были наши тёти. Тётя Манюша – та, что горбатенькая, очень маленького роста… Тётя Саша – высокая тоненькая блондинка.
Они бросаются к няне, христосуются, отнимают от няни «ридикюль». Каштанка и Каро вертятся около нас как сумасшедшие, прыгают и стараются лизнуть в лицо то меня, то Лиду.
– Оставь, Машенька, мой «ридикюль». Разве можешь ты его нести? – говорит няня.
– Я мала, да сильна, нянюшка, – отвечает тётя Манюша и громко смеётся. Её огромные чёрные глаза сверкают весело и живо, а смех звучит совсем как у нашей мамы.
Дедушка выглядывает из окна и тоже смеётся. Мама и тётя Манюша очень на него похожи.
– Вот, моя старушка, и наши барышни жалуют… Здравствуйте, барышни… С великим Праздником!
Мы все христосуемся.
– Идите-ка ко мне, барышни, скорее пузыри мыльные пускать… С дымом, с мошками… – говорит дедушка.
– Ах, папенька, оставьте, пожалуйста, детей… Дайте им передохнуть с дороги… Ведь они ещё и бабушку не видели! – недовольным тоном проговорила тётя Саша.
– Слушаюсь, слушаюсь, «принцесса на горошинке», я их не трогаю… Я пошутил.
ВОТ ОН, МИЛЫЙ ДОМИК… ИЗ-ЗА ЗАБОРА ВИДНЕЮТСЯ БЕРЁЗЫ И ЖЕРДЬ С КЛЕТКОЙ ДЛЯ ПТИЦ
Дедушка наш был оригинал, чудак, каких прежде было немало, а теперь совсем не бывает. Дедушка всегда нас называл «барышни» или «девицы». Этим он, конечно, хотел выразить, что нас особенно балуют, оберегают и нежат.
У калитки серого домика уже слышны радостные возгласы. Бабушка, тётя Надюша, Дуняша встречают нас на улице.
Все веселы, смеются, громко расспрашивают, целуют и ведут в комнаты. Громче всех раздаётся визгливый голос Дуняши. Она имела способность всегда хохотать и взвизгивать; за это ей очень часто попадало от тёти Саши.
– Ахти-матушки! Да дитятки наши приехали! Да миленькие, да пригоженькие! – вопила Дуняша и громко смеялась…
– Авдотья, угомонись!.. – строго говорила тётя Саша.
– Да я на боярышень радуюсь… Я их раздену… Миленьких-то моих, пригоженьких моих…
– Иди, иди, Авдотья! Мы сами детей разденем…
Возгласы, радостные восклицания так и сыплются. Бабушка обо всём подробно расспрашивает няню: удались ли кулич и пасха? Здоровы ли родители? Что делали? Что шили? Когда придут дочь и зять? Почём всё покупали?
Нянечка почтительно обо всём докладывает и называет бабушку «сударыней».
Бабушка наша сегодня просто красавица. В первый день Пасхи и во все торжественные дни церковных и семейных праздников мы много-много лет видели бабушку и дедушку в одних и тех же одеждах. На бабушке надето широкое пёстрое шёлковое платье, на плечах шаль, а на голове белый чепец с лиловыми лентами. Дедушка в праздники надевал вицмундир [39] с массой каких-то медалей и орденов; при этом высокий воротничок с углами так странно подпирал ему голову. И казалось, что голову он держит особенно гордо, откинувши назад.
Дедушка был горбатый, невысокого роста; но он был здоровый, сильный, весёлый и бодрый человек. И горб его нисколько не портил.
– Сегодня бабушка – царица, а дедушка – царь, – шепчет мне Лида. На нашем условном детском языке это означает, что наши старички красивы, нарядны, торжественны.
– А мальчики дедушкины придут петь «Христос воскресе»? – спрашиваю я бабушку.
– Приходили уже, но Сашенька их не пустила. Придут позднее для вас…
Не успели мы ещё раздеться, как дедушка уже громко объявляет из своего кабинета:
– Моя босоногая команда идёт… Мальчики идут петь… Пустите моих мальчиков…
– Не важные гости! И подождут… Дети ещё и раздеться не успели… Покоя от этих мальчишек нет, – сердито говорит тётя Саша.
– Пусти их, Сашенька… Они пропоют и уйдут… И отец успокоится, – заискивающе обращается бабушка к дочери.
Раздаётся тихий звонок. Дуняша с визгливым возгласом «Ахти-тошеньки!» бежит открывать калитку. По деревянным мосткам дворика слышен топот детских ног.
Человек 12–15 мальчиков, самых бедных жителей Пятнадцатой линии Васильевского острова, вошли в залу. Эти бледные, худые, бедно одетые ребята – все друзья, закадычные приятели дедушки. Это его «босоногая команда», его «мальчишки» – как говорили тёти. В первый день Пасхи они всегда являлись петь «Христос воскресе», а в первый день Рождества – со звездою славить Христа.
Сколько возился с ними дедушка и как их любил, я расскажу после. Но тёти, особенно тётя Саша, не жаловали «этих мальчишек».
– Ноги вытирайте хорошенько! Опять на полах наследите! За вами вечно приходится грязь убирать! – слышится грозный оклик тёти Саши.
– Успокойся, Сашенька, они вытрут, вытрут! Я посмотрю за ними, – кротко говорит бабушка.
– Эх, принцесса, за моими ребятами грязь убрать – одна минута… И следа не останется. Главное – не было бы на душе черноты, – слышен голос дедушки из кабинета.
– Ах, папенька, оставьте вашу философию! От этих мальчишек ни в будни, ни в праздники покоя нет… Только вчера полы вымыли… – волнуется тётя Саша.
Толпа ребят, робко ступая, стесняясь, проходит в залу. И чистые детские голоса стройно поют «Христос воскресе», «Святися, святися, новый Иерусалиме».
Дедушка доволен. Он улыбается и сам подпевает своим мальчишкам. Затем он отводит бабушку в тёмную прихожую и что-то ей шепчет, указывая на ребят. Бабушка качает головой, не соглашается и указывает на тётю Сашу. Видимо, просьбы дедушки отклонены.
Он зазывает ребят в свой кабинет и оделяет их там яйцами и деньгами.
Мы так рады, что наконец-то в гостях у бабушки и дедушки. Восторга невозможно описать: мы не знаем, куда броситься, на что смотреть, о чём расспрашивать.
АХ, КАКИЕ ЧУДЕСНЫЕ, НЕВИДАННЫЕ ЯИЧКИ!
И КТО ИХ СДЕЛАЛ?
Лида обнимает и ласкает своих любимцев – двух огромных толстых котов и собак Каштанку и Каро. Я бегаю из залы в кухню, особенно крепко целую тётю Манюшу и бабушку. Вопросы так и сыплются:
– Как живут, не беспокоят ли квартиранты наверху? Что натворила нового Дуняша? Какие цветы посадил дедушка на своём дворике? Сколько он наловил птиц?
Ответы очень интересные.
– Дуняша недавно чуть не вымыла фортепиано мыльной мочалкой. Тётя Маня едва его спасла от её усердия… Дедушка поймал трёх новых птичек… А у канарейки в садке скоро будут птенчики.
Из кабинета дедушки ушли уже мальчики, и он зовёт нас.
– Барышни, идите ко мне! Я тут кое-что для вас приготовил.
– Подождите, папенька… Ведь мы ещё детей не одарили… – говорит тётя Саша.
И все дарят нам яички.
Тёти свои покрасили цветными лоскутками. Дуняша и та где-то раздобыла крашеные. А бабушка таинственно говорит:
– Смотрите, какие яички я приготовила моим внучаткам.
– Ах, какие чудесные, невиданные яички! Где вы достали их, бабушка? И кто их сделал?
Яички были, действительно, удивительные: белые, сахарные, точно хрустальные. Внутри была панорама. И там виднелась картина – Воскресение Христово.
В то время, да ещё в нашей бедной обстановке, такой подарок был большая редкость. Мы не могли налюбоваться затейливыми яичками.
Оказывается, среди дедушкиных мальчишек появились два брата – ученики кондитера. Они-то и принесли бабушке в подарок невиданные яички. После много лет эти мальчики дарили нам к Рождеству сахарных куколок, а к Пасхе – красивые сахарные яички. Теперь они уже старики и служат в лучших кондитерских Петербурга… И, наверно, вспоминают того, кто скрашивал их невесёлое детство – доброго друга, «советника», как они называли нашего дедушку.
Мы переполнены радостью и счастьем. Тётки нас ласкают, развлекают.
А бабушка с нянечкой сели в уголку и беседуют. Вся их жизнь, все интересы, радости, горести неразрывно слились вместе.
Невозможно себе представить старушек милее, добрее, чем бабушка и няня. Вот они склонились друг к другу и что-то говорят так живо, взволнованно, то улыбаются ласково, то их лица принимают грустное, тревожное выражение… Эти две головы пожилых женщин – само совершенство. Одна – барская в нарядной наколке с лентами; другая – преданной слуги – в беленьком скромном чепце. Благодаря им старость мне всегда представлялась ласковой, нежной, полной снисхождения и мудрости. У нас в доме, чтобы ни случилось, мама первым долгом говорила: «Надо пойти у маменьки спросить… Вот что маменька скажет… Как маменька посоветует». И во всех житейских недоразумениях она приносила домой бабушкины советы, умудрённые знанием и опытом…
Дедушка горячо любил бабушку. Он называл её то «седая красавица», то «Темирочка», иногда «Ташенька». Её звали Татьяна Степановна.
В торжественные праздничные дни в маленькой квартирке бабушки и дедушки всегда собирались родственники.
– А тётенька Александрина с дядей Лиодором придут? – спрашиваем мы.
– Конечно, придут к обеду.
Тётенька Александрина – родная сестра дедушки. Дядя Лиодор – её сын – студент. Собственно говоря, она приходилась нам бабушкой. Но она не любила и не позволяла себя так называть. Это была высокая красивая старушка с седыми локонами у висков. Нам она казалась очень строгой и важной: всегда всем делала замечания, говорила много о приличиях.
Однако я отвлеклась от своих воспоминаний… Ведь когда проживёшь долгую жизнь, так много картин и людей проходит перед глазами, как в панораме…
Дедушка настойчиво кричит из своего кабинета:
– Что же, девицы придут ко мне или нет? Отпустите вы их или нет?
– Идите, идите скорее к дедушке, – говорит бабушка и сама ведёт нас к двери кабинета.
– Он вам подарит по яичку… Сам ведь всё придумывал, возился и красил.
Наконец мы попадаем в таинственный дедушкин кабинет!.. Теперь нас только занимает корзинка с яйцами. Яички просто загляденье! Красные, жёлтые, зелёные, пёстрые – без рисунков и с рисунками. Вот с сердцем и пламенем, с якорем, с голубками, с цветами и с затейливыми рисунками. Они всегда лежат в круглой корзиночке на сене. Всё дедушка красил сам. И сам их дарит. Я выбираю с крестным ходом. По яичку видно, будто идёт масса людей, несут крест, образа и даже хоругви. Так же, как я видела в церкви в свою первую заутреню. И мне ужасно нравится это яичко. Я собираюсь беречь его долго-долго. Лида выбирает с двумя голубками, которые целуются…
– Может быть, барышни хотят покатать яйца? – спрашивает дедушка. Он совсем не умел обращаться с нами и всегда говорил особенным тоном, нежным и ласковым, и гладил по головам так деликатно, точно фарфоровых куколок.
Но нам страшно катать яйца с дедушкой. Между тем с дедушкой играть очень весело и хочется испытать счастья.
– Только я это, с крестным ходом, и сахарное не стану катать, – предупреждаю я.
Дедушка смеётся.
– Я тоже сахарное не стану катать. И ещё тётино, – как эхо, повторяет Лида.
Разве возможно было не покатать яиц в первый день Пасхи? Из года в год это было наше традиционное удовольствие. Мы всегда у дедушки с бабушкой катали яйца.
На полу в зале расстилалась большая старая ковровая шаль бабушки, посредине ставилась горка. Дедушка сам её делал. Бабушка, няня, тёти давали нам яички куриные и деревянные. И начиналась игра сначала с тётями. С ними играть было так весело… Если мы даже проигрывали, то они нам всегда возвращали выбитые яички.
Но вдруг отворялась дверь из кабинета, и появлялся дедушка. Он нёс корзину с яичками. Они так заманчиво пестрели в сене.
– А ну-ка, девицы, примите и меня в игру для праздника…
И все с прежним азартом продолжали игру.
Громкий, дребезжащий звонок на дворе прекращал всякие игры.
– Владимир Васильевич с Клавденькой! – радостно восклицала бабушка.
– Папенька и маменька! – вскрикивали мы.
Опять радостная встреча, возгласы, крики, поцелуи, расспросы и разговоры без конца…
А мы с Лидой уже вьёмся около бабушки и ласково спрашиваем:
– Бабушка, мы в кухне сегодня будем обедать?
– Что вы, деточки?! Разве можно… Сегодня праздник.
– В кухне лучше, чем в зале…
– Нельзя, нельзя… Что подумает ваш папа. Нехорошо в кухне…
– Папа, наверно, будет рад…
Милее, уютнее бабушкиной кухни мы ничего не могли себе представить… К нашему огорчению, накрывался большой стол в зале.
ЯИЧКИ ПРОСТО ЗАГЛЯДЕНЬЕ! КРАСНЫЕ, ЖЁЛТЫЕ, ЗЕЛЁНЫЕ, ПЁСТРЫЕ
А дедушка уже зазвал к себе в кабинет папу и маму.
– Идите скорее ко мне. Я вам новые стихи Пушкина прочту. Списал у одного чиновника.
В кабинете слышится сначала монотонное чтение, а после звонкие взрывы смеха мамы. Как она смеётся! Так весело, звонко, заразительно закатывается, и ахает, и восторгается. И всем нам становится смешно, – не зная, в чём дело, мы смеёмся, слыша хохот мамы. Только одна тётя Саша недовольна:
– И чего так хохочет Клавденька… Наверно, папенька свои истории рассказывает…
А весёлый звонкий смех мамы раздаётся всё громче и громче. Она выбегает из кабинета взволнованная и раскрасневшаяся.
– Перепишу стишок из папенькиной тетради. Ах, какой прекрасный стишок! Папенька не может дать эту тетрадь домой.
Мама садится в уголок и списывает стихи.
Между тем в зале уже накрыт стол. Зала эта особенная. На окнах масса цветов, кругом окон зелёные плющи. На потолке более десятка клеток с птицами. У стены маленькое светло-жёлтое фортепиано, похожее на старинные клавикорды.
Все три тёти суетятся вокруг стола. Они накрывают стол. Тётя Саша и тётя Надюша всегда подают кушанья, угощают.
Но вот на дворе снова раздаётся дребезжащий звонок, снова быстрые шаги по мосткам, радостные возгласы, крики, поцелуи…
Пришла тётенька Александрина с дядей Лиодором.
Мы считали тётеньку Александрину очень важной, побаивались её и между собою с Лидой говорили, что она – «царица». Дедушка же гордился своей сестрой и не раз говаривал:
– Сестра Александрина – дама высшего круга. У неё знакомства – не нашим чета… Она с важными лицами знакома…
Больше всех мы любили тётю Манюшу.
В обществе сложилось мнение, что все горбатые – несправедливые, озлобленные люди. Не такова была наша тётя. Она, как и дедушка, была всегда весела, жизнерадостна и полна снисхождения и любви к людям.
– Я хочу быть любимой всеми… Я хочу приносить всюду с собою радость, – говорила не раз наша маленькая тётя, и её чудные чёрные глаза сверкали, как звёзды.
И её, действительно, все любили.
После праздничного обеда бабушки мы чаще всего оставались под присмотром тёти Манюши. Мы шли на двор. Что это был за дворик! Наверно, ни у кого никогда не было такого. Он всецело принадлежал к квартире дедушки.
Это было пространство в пять сажен [40] в квадрате.
Справа деревянный навес. Под навесом лежали дрова и стоял большой сундук. Это была кладовая бабушки. Там хранилась провизия. И под навесом же были сделаны дедушкой для нас качели. Как весело и приятно было на них покачиваться. Это удовольствие мы получали только у дедушки.
Посредине двора красовалась большая клумба. И каких только цветов ни сажал дедушка… Летом эта клумба представляла собой огромный душистый букет. Около забора, который выходил на улицу, росли две кудрявые берёзки. С другой стороны, около хозяйского сада, росла рябина и стояла высокая жердь. На верху этой жерди висела клетка для ловли птиц. Клетку эту можно было поднимать и опускать при помощи особенного блока и верёвки. Как радовались мы, когда, бывало, дедушка на наших глазах вынимал из этой клетки новую птичку. Мы тогда не понимали, что «воля птице дороже золочёной клетки».
Однако я отвлеклась и забыла о дворике… По краям, у самого забора, тянулась гряда. Она засевалась укропом, салатом и редиской. А между ними росли мак и подсолнечники. Когда они цвели, это было красиво и так оживляло всю грядку. Головки мака и созревшие подсолнечники поступали в полное наше распоряжение.
К дому со двора вело крыльцо из пяти ступенек. Над крыльцом, на колоннах, был большой балкон. Он принадлежал хозяевам.
Бывало, тётя Манюша сидит на крыльце, а мы тут же прыгаем по ступенькам или играем в мяч… Иногда сражаемся с ней в нашу любимую игру «ручные хлопушки», которую мы сами придумали.
И вдруг сверху, с балкона, на верёвке спускается небольшая корзиночка…
Поднимешь голову… И видишь приветливые лица трёх старушек и старичка генерала. Старушки в локонах, как и тётенька Александрина. Это хозяин и его три сестры, старые девы. Они все улыбаются.
– Милым деточкам за благонравие и послушание ангел с неба принёс награду, – слышится ласковый голос.
Тётя Манюша выведет нас на средину двора и заставляет благодарить хозяев.
– Делайте книксен. Присядьте пониже… Наклоните головки, – учит она нас.
– Прекрасные, благовоспитанные деточки… И так всегда кротко, деликатно играют, – одобряют наше поведение хозяйки.
А нас больше всего интересует таинственная закрытая корзиночка. Такие корзиночки спускались сверху почти всегда, когда мы бывали у бабушки. Кроме того, весной хозяйки оделяли своих нижних жильцов букетами чудной сирени, летом – всевозможными цветами, а осенью – фруктами, ягодами и зеленью из своего огорода.
МИЛЫМ ДЕТОЧКАМ ЗА БЛАГОНРАВИЕ И ПОСЛУШАНИЕ АНГЕЛ С НЕБА ПРИНЁС НАГРАДУ
Нам с Лидой не терпится. Хочется скорее, скорее рассмотреть корзинку, что в ней заключено… На дворе при хозяйках смотреть, конечно, неловко. И мы, не помня себя от радости, бежим к бабушке и няне. Они в кухне моют и убирают посуду.
– Бабусенька! Нянечка! Опять нам хозяйки корзиночку спустили. Они сказали, что это «ангел с неба принёс».
– Смотрите, смотрите, какая красота! Сколько всего…
И чего-чего не положено в эту корзиночку руками любящих детей женщин: непременно два крашеных яичка, два апельсина, леденцы, две фарфоровые фигурки (барашек и девочка), коробочки (от лекарств), наполненные бусами, цветные ленты и лоскутки, сеточки на головы и даже куски какого-то вкусного кекса.
Мы, конечно, в неописанном восторге: разбираем, делим, всех угощаем… И надолго, надолго хватит нам радости забавляться этой корзиночкой…