Двадцатого декабря 1777 года Правительствующий сенат торжественно объявил подданным Российской империи Высочайший манифест:

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ МЫ, ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ, ИМПЕРАТРИЦА И САМОДЕРЖИЦА ВСЕРОССИЙСКАЯ,

и прочая и прочая и прочая,

объявляем всенародно.

При должном благодарении Господу Богу за благополучное разрешение от бремени НАШЕЙ любезной Невестки, Ея Императорского Высочества Великой Княгини, и дарование Их Императорским Высочествам первородного сына, а НАМ внука, АЛЕКСАНДРА ПАВЛОВИЧА, что учинилося в 12 день сего Декабря, определяем писать во всех делах в Государстве НАШЕМ, по приличеству до сего касающихся: Его Императорским Высочеством, Великим Князем АЛЕКСАНДРОМ ПАВЛОВИЧЕМ; и сие НАШЕ определение повелеваем публиковать во всем НАШЕМ Государстве, дабы везде по оному исполняемо было.

В тот же день в церкви Зимнего дворца состоялось крещение младенца. Таинство совершилось при участии духовника императрицы, протоиерея Иоанна Памфилова, крестной матерью являлась сама Екатерина II, а крестными отцами объявлены сразу два крупнейших монарха Германии (которые через полгода начнут между собой войну за баварское наследство) – австрийский император Иосиф II и прусский король Фридрих II.

Факту рождения своего первого внука Екатерина, таким образом, сразу придала общеевропейский масштаб. Неудивительно, что больше всего сведений об Александре в пору его младенчества и раннего детства до нас дошло из писем Екатерины II, адресованных в Европу, – барону Фридриху Мельхиору фон Гримму (публицисту и дипломату, эмиссару герцога Саксен-Гота-Альтенбургского в Париже) или монархическим особам, например, королю Швеции Густаву III. Переписка Екатерины с Гриммом имела особое значение, поскольку в эти же годы барон являлся автором «литературной переписки» (фр. Correspondance littéraire, philosophique et critique): своего рода малотиражной газеты, которую Гримм в количестве 15 экземпляров рассылал ведущим европейским дворам, в том числе петербургскому, сообщая о культурной – литературной, театральной, салонной и др. – жизни Франции. Все, рассказанное Гримму, сразу же становилось предметом обсуждения в парижских салонах и расходилось по всему высшему свету. Екатерина поддерживала в своих письмах чрезвычайно дружеский тон, подчеркивала особую доверительность, называя Гримма своим souffre-douleur (то есть тем, на кого можно обрушить свои переживания, своего рода «жилетка для плача»), между тем большей частью вовсе не жаловалась ему на жизнь, а, напротив, писала ему с большим юмором и оптимизмом.

Именно из такого письма, написанного всего спустя два дня после рождения Александра, 14 декабря 1777 года, выясняется смысл его имени, которая выбрала сама Екатерина. Сперва она в шутку сравнивает его с именем, мелькнувшим в повести Вольтера «Простодушный», – тем «господином Александром», начальником канцелярии министра, которого никто никогда не видит, потому что тот все время чем-то занят. Отбивая ложные ассоциации эпохи Просвещения, Екатерина посвящает своего корреспондента в потрясающую тайну – на свет появился другой «господин Александр», о котором вскоре предстоит услышать всей Европе, если «справедливы бабушкины предчувствия, предсказания и толки». Он носит «пышное имя» (фр. nom pompeux), получив его от Александра Невского, святого покровителя Петербурга, который «поколотил шведов», но, конечно, это имя сразу вызывает в памяти Александра Македонского и его великие подвиги, а Екатерина придерживается мнения, что название определяет суть вещей. «Ах, Боже мой, что же выйдет из мальчика?», – вдруг восклицает императрица, переходя на немецкий[32].

Смысл имени, выбранного Екатериной для первого внука, окончательно разъяснился через полтора года, когда на свет появился ее второй внук, названный Константином. С его именем связывались надежды на возрождение Греческого царства, новой Византийской империи, и возвращение в лоно европейской христианской цивилизации Стамбула-Константинополя, основателем которого был Константин Великий, знаменитый римский император IV века н. э. Таковы были контуры так называемого «Греческого проекта» Екатерины II, которым она особенно плотно занималась в конце 1770-х и начале 1780-х годов. В ее широкомасштабных замыслах один внук, Константин, должен был стать греческим царем, другой, Александр, – естественно, царем русским, а вместе они стали бы править всем православным миром. Символическая красота идеи здесь значила больше, нежели ее практическая реализуемость. Тем не менее для Константина нашли кормилицу-гречанку, с детства он учил греческий язык. А в качестве программной иллюстрации Екатерина II заказала приехавшему в Петербург в 1781 году английскому портретисту Ричарду Бромптону парный портрет обоих мальчиков, который сейчас находится в Эрмитаже. Они там совсем еще маленькие (Константину всего 2 года, а Александру исполнилось 3 с половиной), поэтому черты лиц и фигуры весьма условны, но зато символов предостаточно: это и античный шлем Александра Македонского, и меч, которым тот перерубает гордиев узел (намек на успешное решение в будущем правлении Александра всех проблем Российской империи), и главное – знамя, увенчанное крестом, один из главных символов победы императора-христианина Константина Великого над неверными (который, как известно, уверовал после того, как увидел в небе крест, ставший знаком того, что он одержит верх над своим соперником Максенцием в 312 году).

Для воспитания своего собственного Александра Македонского Екатерина II собиралась даже основать достойную того резиденцию, назвав ее Пелла, то есть так же, как называлась древняя столица Македонии, где родился великий полководец. Имение располагалось в сорока километрах от Петербурга, выше по течению реки Невы, у ее больших порогов[33]. В 1785 году здесь был заложен дворцовый ансамбль из 23 отдельных зданий (жилых и служебных), соединенных между собой галереями, аркадами и колоннадами, – самый большой в России, если не во всей Европе, который сравнивали по своим пропорциям и размерам с крупнейшими постройками периода Римской империи (термами Диоклетиана и др.). «Все мои загородные дворцы только хижины по сравнению с Пеллой, которая воздвигается как Феникс», – писала Екатерина. Дворец был ориентирован на Неву, внизу располагалась парадная пристань с широкой каменной лестницей, а с другой стороны дворца был разбит парк. Императрица, впрочем, не успела довести до конца этот свой замысел: уже спустя 4 года из-за нехватки средств в казне после начала новой войны строительство было приостановлено, а Павел I затем велел полностью разобрать все, что успели построить.

Пообещав внуку славу Александра Македонского, Екатерина II, естественно, подчеркивала, что выращивает русского царя: если у Константина кормилицей была гречанка, то у Александра – русская крестьянка (точнее, жена одного из царскосельских садовников, Авдотья Петрова). Екатерина же настояла, чтобы мальчик с детства говорил по-русски. Его старшей гувернанткой была Софья Ивановна Бенкендорф (бабушка Александра Христофоровича Бенкендорфа, начальника III отделения и шефа жандармов при Николае I), а няней, к которой мальчик привязался и всю жизнь питал самые теплые чувства, – Прасковья Ивановна Гесслер, по происхождению англичанка, поэтому другим языком, который Александр часто слышал и научился понимать с самого раннего детства, был английский. Первым камердинером юного Александра станет муж няни, Иван Федорович Гесслер, который затем будет сопровождать его как императора почти всю жизнь, выполняя самые деликатные поручения, о которых никто другой во дворце не должен знать (детские привязанности Александра, таким образом, могли играть колоссальную роль в его жизни!).

Впрочем, с европейской, и особенно с германской точки зрения Александр являлся принцем Ольденбургского дома из династии Гольштейн-Готторп-Романовы (именно так российская Императорская фамилия обозначалась в Готском альманахе, наиболее уважаемом издании, издававшемся с 1763 года, где перечислялись все родословные связи европейских правящих домов и титулованных родов). Это позволяло некоторым близким к Александру людям – например, его наставнику, Лагарпу – указывать в разных политических ситуациях на важность того, что Александр принадлежит к немецкой династии. Действительно, от Петра I по женской линии внуки Екатерины II унаследовали лишь ¹/₁₆ часть русской крови Дома Романовых (если, конечно, придерживаться точки зрения, что дедушкой Александра был Петр III), остальная им досталась от немецких князей.

Запомним это, поскольку в ближайшем будущем нас ждут размышления о самоопределении молодого Александра – кем же он себя чувствовал? Немецкий принц, родным языком которого был русский, носивший имя греческого героя, взращенный няней-англичанкой, а в течение жизни постоянно говоривший и писавший по-французски, – не заложены ли здесь уже с детства черты «императора-космополита»?

Возвращаясь к рождению Александра, подчеркнем, что Екатерина II повторила ровно то, что в свое время в ее собственном отношении сделала императрица Елизавета Петровна – а именно с первых же дней забрала ребенка у его матери. Точно так же Екатерина поступила и со вторым внуком в апреле 1779 года. По-видимому, хорошо изучив покладистый характер невестки, великой княгини Марии Федоровны, Екатерина не ожидала с ее стороны какого-либо серьезного сопротивления. За рождение первого внука Мария Федоровна и Павел Петрович получили в подарок от императрицы угодья вблизи Петербурга, по берегам реки Славянки, где могли отдыхать летом. Там были построены два небольших домика Паульлюст («утеха Павла») и Мариенталь («долина Марии»), положившие начало дворцовому комплексу Павловска. Но сыновья Павла никогда не бывали там с родителями, которые к тому же вскоре уехали надолго за границу, – Александр и Константин всюду сопровождали Екатерину, то есть летом жили в Царском Селе, а зимой – в Зимнем дворце в Петербурге. После возвращения великого князя с супругой из европейского путешествия, когда его Двор был окончательно отделен от екатерининского, контакты родителей с детьми также были очень редкими. В это время Екатерина уже опасалась, что те могут повлиять на Александра в какую-то нежелательную сторону: в 1784 году, в очередной раз хвастаясь успехами внука, она писала Гримму: «Господин Александр намного превосходит свой возраст во всем – в росте, силе, уме, обходительности, познаниях; он станет, как мне кажется, выдающейся личностью, если только его прогресс не замедлят люди второго ряда» (фр. secondatrie; здесь игра слов во французском языке, означающая одновременно и тех, кто идет после, то есть наследника, и вторичность, то есть посредственность). А ведь не была ли заложена мысль об отделении Александра от родителей даже в цитированном выше манифесте о рождении внука, где ни разу не упомянуто имя великого князя Павла Петровича и его титул наследника? Впрочем, возможно, такая трактовка преувеличена, тем более что тогда во дворце была организована торжественная церемония поздравления наследника с рождением сына.

Екатерина II обратилась к воспитанию Александра с тем пылом, который выдавал огромные нерастраченные материнские чувства у 48-летней бабушки. При этом ничего в этом процессе не должно было напоминать характер воспитания сына, который Екатерина абсолютно «забраковала». Павла в детстве кутали в одеяла – Александра укладывали под легкое покрывало из английского ситца, а температура в комнате никогда не превышала 18° по Цельсию. Павла укачивали в люльке – Александр спал в железной кровати, на тонкой подстилке поверх кожаного матраца. Павла закрывали от потоков воздуха – кровать Александра не имела полога, а комната постоянно проветривалась. Павла тискал и носил на руках целый штат мамок во главе с Елизаветой Петровной – с Александром же «всякие оглушительные заигрывания избегаются». Наконец, во время сна Павла запрещалось разговаривать, боялись потревожить чуткий сон ребенка (по мнению Екатерины, это привело к развитию нервического характера у ее сына) – при Александре же «всегда говорят громко, даже во время сна».

Все это рассказано самой Екатериной в письме к королю Швеции Густаву III весной 1778 года[34]. Она выступает здесь даже экспертом по пеленанию младенца – к письму специально приложена обернутая кукла, показывающая как это надо делать (по словам Екатерины, очень легко), и императрица хвалится тем, что не разрешает пеленать внука иначе, чем на показанном образце. Когда Александру исполнилось полгода, именно бабушка сама придумала для него платье с пояском, которое надевалось через голову и застегивалось на пять маленьких крючочков. «На всем этом нет ни единого шва, и ребенок почти не чувствует, что его одевают: сразу ручки и ножки всунут в платье, вот и готово; платье это – произведение моего гения, о котором я не хочу держать вас в неведении». Как видим, даже распашонка внука становится для российской императрицы предметом европейской важности и гордости – та рассылает ее чертеж не только барону Гримму, но и королю Шведскому и принцу Прусскому. И, конечно же, не раз и не два Екатерина дает понять европейским корреспондентам, что видит этого младенца на престоле и продолжателем своей политики; она даже уже называет его в письме к Гримму от 28 марта 1779 года «будущим венценосцем» (фр. porteur de couronne en herbe, дословно «прорастающим носителем короны»)[35].

Идеи по воспитанию внука Екатерина черпала из педагогики Просвещения: так, еще с 1760-х годов она покровительствовала переводам в России сочинений Джона Локка, откуда (в частности, из вышедшего в 1693 году трактата «Мысли о воспитании») были буквально позаимствованы многие ее педагогические правила. Как и Локка, Екатерину II прежде всего вдохновляла идея о том, что с помощью образования можно «с нуля» полностью создать человеческую личность (исходя из представлений о разуме как tabula rasa), и, если правильно организовать этот процесс, развить в ребенке все необходимые добродетели (понимаемые как «привычки разума и воли»), которые требуются любой личности для жизни в обществе, но в особенности – будущему правителю. Подобно Локку Екатерина уравнивала физическое и нравственное воспитание детей, при этом приобретение знаний в этой концепции носило чисто утилитарный характер: необходимыми являются только «полезные» в будущем знания, а учебные занятия ценны в первую очередь тем, что развивают любознательность и предохраняют от лени и праздности.

Другими источниками педагогических идей для российской императрицы служили также труды мадам Луизы д'Эпине – писательницы, хозяйки литературного салона и возлюбленной барона Гримма. Екатерина напрямую упоминала об этом в письме к последнему 1 марта 1780 года, прося прислать ей новое расширенное издание написанной мадам д'Эпине в 1774 году книги «Беседы Эмилии»: «Благодаря этому сочинению я приобрела огромное расположение моего маленького друга господина Александра; удивительно, как этому малышу нравится слушать доводы разума».

Не испытывая в общем симпатий к творчеству Жан-Жака Руссо (как известно, многие из его идей Екатерина II высмеивала в своих комедиях), и в особенности к его известному воспитательному трактату «Эмиль», продажу которого в России императрица запретила в 1760-х годах, она тем не менее заимствовала кое-что и из принципов женевского философа, а именно тягу к простоте воспитания, представление о том, что изнеженность и «испорченность» высших слоев общества наносит вред при формировании характера ребенка. Именно желая бороться с этими недостатками, Екатерина обратила внимание на воспитателей из Швейцарии как страны, с которой в XVIII веке однозначно связывался миф о «простоте нравов», о чем вскоре пойдет речь подробнее.

Главный результат педагогических усилий бабушки, которого она добилась и которым постоянно похвалялась, – это прекрасное здоровье ее внука. Александр «не кричит почти никогда»; он рос спокойным, веселым, послушным ребенком, а его красивая внешность сразу привлекала окружающих. Когда мальчику еще не исполнилось двух лет, в августе 1779 года Екатерина отмечала, что он «старается о том, чтоб нравиться» (черта, которая станет одной из главных в характере Александра на всю жизнь). Эти свойства старшего внука Екатерины еще более бросались в глаза на разительном контрасте с его братом: Константин составлял полную противоположность Александру, был болезненным, слабым и очень беспокойным. Екатерина приняла решение воспитывать двух братьев вместе, они действительно оставались неразлучны до вступления во взрослую жизнь и были глубоко друг к другу привязаны.

Тем не менее основное внимание императрицы обращено на Александра, именно рассказами о нем пестрят ее письма к Гримму. В мае 1779 года бабушка отмечает у полуторагодовалого внука «необыкновенную для своего возраста понятливость» – «знаками и звуками он создал себе язык, для него понятный» (например, малыш может показать бабушке, где ему больно, когда у него режутся зубки). Екатерина проводит с Александром много времени, даже когда «работает императрицей», о чем мы узнаём из письма от 5 июля 1779 года: утром они играют вместе, а после обеда он сам приходит в ее кабинет и проводит там столько времени, сколько ему вздумается, даже когда Екатерина занята делами и не может на него отвлекаться, а уходит, только если ему совсем становится скучно. В феврале 1780 года Екатерина собирается в путешествие по России – она впервые будет вынуждена оставить двухлетнего Александра и очень переживает по этому поводу:

Александр и вправду не захочет, чтобы я уезжала, но что делать? Если он сам уходит от меня, то делает это без сожаления, но когда я ухожу от него, то бросается в крик; из его комнаты до меня доходят от него послания; если приболеет – велит меня искать и по-настоящему оживляется, как бы ему больно ни было, когда я прихожу. Это очень особенный малыш, он весь состоит из инстинктов; […] я утверждаю, что он совершенно особым образом сочетает инстинкты и знания, и нынче он знает больше, чем дети от четырех до пяти лет[36].

Действительно, уже в июле 1779 года бабушка начала учить с Александром алфавит и хвалилась тем, что тот хорошо различает букву «А». А через год, в мае 1780 года, Екатерина описывает Гримму составленную ею для двухлетнего внука русскую азбуку с картинками. Этот ее рукописный труд под названием «Бабушкина азбука» сохранился[37]. Он представляет собой набор из свыше ста наставлений или коротких изречений с картинками для Александра, вместе с которым Екатерина читала эту азбуку (а через год повелела издать ее публично, «для обучения юношества чтению»). Вот как сама Екатерина описывала Гримму это чтение: «Сперва ему говорится сразу, что малыш рождается голым, как ладонь, на которой ничего нет, и что все малыши так рождаются, и что по рождению все люди равны, и что путем познания они бесконечно различаются между собой, и так от максимы к максиме, нанизанных друг на дружку как жемчужины, мы переходим от предмета к предмету. Я добиваюсь только двух целей: открыть разум к восприятию вещей и возвысить душу, образовав сердце».

О дальнейших успехах внука императрица не уставала сообщать корреспонденту, подчеркивая, как быстро у Александра на третьем году жизни развивалась способность к познанию окружающего мира. «Тут есть уже воля и нрав; и теперь уже беспрестанно задаются вопросы: зачем, почему, к чему? Мальчик хочет все знать основательно, и Бог весть, чего он уже не знает» (7 сентября 1780 года). В мае 1781 года, когда Александру три с половиной года, Екатерина пишет: «Оба мальчугана растут и развиваются необыкновенно, и моя метода удается с ними удивительно. Бог весть, чего только старший не делает: он складывает из букв слова, он рисует, пишет, копает землю, фехтует, ездит верхом, из одной игрушки делает двадцать; у него удивительное воображение, и нет конца его вопросам» (24 мая 1781 года).

К этому времени Екатерина II приступила к дальнейшему воплощению воспринятых ею педагогических идей: ее новым шагом стало составление дидактических сочинений для воспитания Александра и Константина. Они должны были дать правильные с точки зрения эпохи Просвещения ответы на многие вопросы, которые волновали ее маленьких внуков, в том числе показать их собственное место в мире и тот путь, которым им предстоит дальше в жизни.

Этим наставлениям императрица придавала сказочную форму. В 1781 году ею была написана «Сказка о царевиче Хлоре»[38]. Несколько интересных особенностей этого сочинения характеризуют взгляды Екатерины II. Во-первых, сюжет, хотя и вполне абстрактно-сказочный, разворачивается в определенном контексте русской истории, которой тогда так интересовалась императрица. Действие происходило в России «прежде времен Кия, князя Киевского», то есть легендарного основателя Русского государства, позволяя указывать внукам на пример их предков. Общий сюжетный конфликт также был почерпнут из древних русских летописей и отражал через сказочное похищение царевича степным ханом столкновение «леса со степью» в первые века русской истории. Во-вторых, главной целью царевича Хлора в сказке являлся поиск пути к обретению добродетели (что полностью совпадало с конечной целью воспитания по Локку) – она была представлена в виде «розы без шипов, которая не колется». На этом пути основную помощь оказывал герой с именем Рассудок, сын Фелицы, то есть Счастья. Главными же препятствиями, мешающими выбору верного пути, объявлялись лень, забавы и бесконечные развлечения (включая даже музыку), а также лесть и пустословие. На последней тропинке к стяжанию добродетели герою помогали Честность и Правда. Характерно, что среди отрицательных персонажей, сбивавших с верного пути, находились и вельможи; герой же нашел приют в «доме крестьянском, где все пребывают в труде», и ему там было лучше, чем в богатых палатах (в чем явно усматривается отсылка к идеям Руссо).

Во второй дидактической сказке Екатерины II о царевиче Февее (1782) эти элементы педагогики Просвещения заметны еще более явно. Сказка начинается с описания того, что болезни происходят от нездоровой жизни (там, где слишком тепло, мало воздуха, а человек ест много и занят пустыми разговорами). Царевич Февей – это идеально воспитанный ребенок, который во всем «повиновался истине и здравому рассудку», любил говорить и слушать правду, а лжи гнушался. Любимыми его игрушками были те, «чрез которые он получал умножение знания». Поставленный перед необходимостью пройти ряд испытаний, он демонстрирует послушание, твердость перед лестью и посулами, милосердие к врагам, отсутствие надменности и т. д. Так, своих слуг царевич просит каждое утро говорить ему: «Царевич, помни весь день, что ты такой же человек, как мы».

Характерно, что и свои педагогические сказки Екатерина рассматривала как вполне серьезные образовательные пособия и не упускала случая сообщить о них европейской публике, пересылая их текст целиком барону Гримму. Важное место среди идей, внушаемых бабушкой Александру, заняла проповедь равенства всех людей. Рождение во дворце еще ничем не делает царевича лучше остальных. Истинное же счастье не живет во дворцах, истинные добродетели необходимо искать, остерегаясь опасностей, исходящих от льстецов и корыстолюбцев.

В духе педагогики Екатерины II было создание в повседневном окружении Александра символов, которые непосредственно отсылали к ее дидактическим сказкам. Так появилась так называемая Александрова дача – первый опыт создания «личного пространства» юного Александра, парковый ансамбль, приобретенный в 1786 году, который начал обустраиваться в 1787–1788 годах, когда внуку Екатерины уже исполнилось 10 лет. Дача примыкает к парку Павловска с дальнего (если смотреть от Царского Села), то есть южного конца, со стороны Мариенталя, и располагается вдоль долины небольшой речки Тызвы с холмистыми берегами. Весь замысел парка Александровой дачи воспроизводил сюжет сказки о царевиче Хлоре, а также дополнял его монументами, восхвалявшими мудрое правление Екатерины II, которая изображалась в виде богини Цереры, а рядом лежал памятный камень, посвященный ее «Наказу». Смысловым центром всего ансамбля являлся «Храм Розы без шипов», стоявший на холме, куда вели извилистые тропинки. Он представлял собой ротонду с семью колоннами (не случайное число, отсылающее к семи столпам премудрости Соломона, семи свободным искусствам и т. д.), внутри которой находилась ваза с бронзовой веткой розы без шипов; такие же цветы украшали и роспись с семью медальонами мудрости на куполе ротонды, а вокруг нее были высажены альпийские розы, которые действительно не имеют шипов[39]. Придворный учитель великих княжон, сестер Александра, Степан Семенович Джунковский в 1790-е годы оставил развернутое поэтическое описание Александровой дачи[40]. Правда, неизвестно, как много времени Александр действительно проводил в этой своей сказке – точно зафиксированы лишь его посещения парка в 1793 году вместе с невестой, накануне свадьбы.

Александрова дача была образцом той «театрализации быта», которой Екатерина II стремилась окружить своих маленьких внуков. Видно, что она руководствуется часто обсуждавшимся педагогами эпохи Просвещения принципом – обучение ребенка должно служить продолжением игры, а не противопоставляться ей, насильственно заставляя малыша учиться. Екатерина неоднократно хвасталась этим перед Гриммом, например, следующими словами: «Мы делаем все по собственной воле и с равным желанием, не замечая даже, что мы все это делаем, и нас ни к чему не принуждают, и оттого мы веселы и резвы как рыбки» (3 июня 1783 года). Но если учеба для Александра – лишь продолжение возни с игрушками, то откуда тогда возникнет серьезное отношение к знаниям и к образованию как к сознательному труду ребенка? Особенно хорошо это противоречие видно на примерах, когда маленький Александр занимался ручным трудом. Хочется, конечно, сразу сопоставить это с приобретенными с юности ремесленными навыками Петра I, которые с годами превратились во вторую натуру великого преобразователя. Но есть огромное отличие между ним и Александром – последний не учится трудиться, а лишь «играет в труд», причем игра эта, начавшись в самом раннем возрасте, не меняет своего характера и дальше. Вот бабушкино описание четырехлетнего старшего внука, открывающего для себя ремесла (2 апреля 1782 года):

Если бы вы знали, что такое Александр лавочник, Александр повар, Александр, проходящий самолично разные роды ремесел: он красит, делается обойщиком, смешивает и растирает краски, рубит дрова, чистит мебель, исполняет должность кучера, конюха, выделывает всяческие математические фигуры, учится самоучкой читать, писать, рисовать, считать, приобретать всякого рода сведения откуда и как случится, и имеет в тысячу раз больше познаний, чем всякое другое дитя тех же лет. И эти знания вовсе не превышают его возраста, потому что они ему не навязываются, а он сам их отыскивает.

Как видим, все происходит строго в соответствии с бабушкиной педагогикой. Екатерина II повторяет Гримму схожее описание, когда ее внуку 5 с половиной лет: «Если бы Вы видели, как господин Александр копает землю, сеет горох, сажает капусту, пашет сохой с плугом, боронит, потом весь в поту идет мыться в ручей, после чего берет свою сеть и с помощью сударя Константина принимается за ловлю рыбы» (3 июня 1783 года). Тем самым, крестьянский труд – самый тяжелый и изнуряющий, особенно на скудной северной почве – воспринимается Александром игрой, представляющей из себя лишь имитацию труда. И то же самое происходит дальше, когда обучение столярному мастерству замещает, по словам Екатерины, прежние игрушки, которые Александра «больше не забавляют», зато под руководством немецкого мастера, господина Майера, Александр и Константин «большую часть дня пилят и стругают» (28 марта 1784 года, в 14-летнем возрасте Александр даже получит от мастера «диплом столяра»). Из письма от 10 августа 1785 года мы узнаём о новой игре: «В эту минуту господа Александр и Константин очень заняты: они белят снаружи дом в Царском Селе под руководством двух шотландцев-штукатуров, и Бог знает какими мастерствами они уже не занимались».

Вырабатывалась ли таким способом у Александра действительно привычка к труду, в том числе к изготовлению каких-нибудь поделок? Несмотря на все восторги Екатерины относительно того, с каким искусством Александр мог изготовить «из набалдашника трости фигуру человека», у нас нет никаких вещественных свидетельств его навыков (в отличие от многочисленных произведений, вышедших из рук Петра I). Со временем эти навыки были полностью забыты, как и первые детские игрушки, которых заменила эта игра в ремесла. А вот взгляд на труд не как на деятельность, которая принесет реальные плоды, только если приложить тяжелые усилия, а как на ее «имитацию» был, конечно, опасным для будущего.

Если занятия ручным трудом не оставили глубокого следа в характере Александра, то другая имитационная игра, напротив, попала в самую сердцевину его природных склонностей. Речь идет об «игре в театр». Зимой и весной 1785 года семилетний Александр впервые попал на спектакли Эрмитажного театра, и они произвели на него неизгладимое впечатление. Немедленно он решил поделиться этим с бабушкой. Изготовив для себя из ваты театральный парик, Александр попросил всеобщего внимания: «Прошу вас менее обращать внимание на мой парик, чем на то, что я буду делать». В одиночку он разыграл сцену из комедии «Обманщик», написанной Екатериной II, изобразив трех действующих персонажей, каждого с помощью особых интонаций, выражения лица и жестов. Бабушка была в восторге от продемонстрированных перед ней талантов актера-«мимика» и назвала потом в переписке с Гриммом внука «прирожденным подражателем»[41]. Перед нами тем самым раскрываются новые черты в Александре: умение выставлять себя в благоприятном свете, подражать поведению других с желанием производить впечатление и даже очаровывать – все это в высшей степени связано с его актерским даром.

Такое «внимание к самому себе со стороны» Екатерина с удивлением заметила у ребенка уже в три года. Когда при позировании для портрета Александр баловался, то на замечание бабушки в виде вопроса – как ты сидишь перед живописцем, он ответил: «Не знаю, я себя не вижу». Пятилетний же Александр донимал расспросами, на кого он похож, и когда ему отвечали, что лицом – больше всего на матушку, Марию Федоровну, он произнес, что не это хотел узнать, а ему надо услышать, на кого он похож «обращением». Тогда, наконец, Александру сказали, что он похож на бабушку, и мальчик был вне себя от радости. Театральные игры занимали внуков Екатерины длительное время – так, 17 июня 1786 года в Пелле Екатерина II упоминала Гримму, как ее внуки изображали оперный спектакль: «Эти мальчуганы прелестны. Но пора кончать эти бабушкины сказки».

Воспитывая маленького Александра, Екатерина II хвалилась перед своими корреспондентами, что уже в 5 лет привила своему внуку страсть к чтению. Александр – «завзятый чтец», по выражению бабушки, и в 1783 году она даже составляет для его чтения учебную книгу по русской истории до середины XII века (для этого несколько ученых подготовили для императрицы выписки из архивных хроник). А к следующему, 1784 году относятся первые из сохранившихся писем, которые шестилетний Александр адресовал своим родителям и бабушке из Царского Села. Они написаны по-русски, трогательным крупным детским почерком, на специальной бумаге, украшенной по уголкам сердечками: «Любезной Папинка и Маминка цалую ваши ручки. Я слава богу здоров и ездил вчерась с братцем в фаэтоне гулять, а сего дни поедим в Петербург. Сынок ваш Алексаша» (5 августа 1784 года); «Любезная Бабушка я очень жалею что вас не могу видеть цалую ваши ручки, и очень об вас много думаю, и я хотел сегодня приити к вам на луг и забыл что вас нет. Александр» (16 июня, без указания года, но, по-видимому, 1784); или другое письмо той же поры: «Любезная Бабушка я вас благодарю за письмо и очень желаю чтоб вы скорее приехали и каково вам ехать, мы кушали вчерась у вас на площадке[42] цалую ваши ручки и вас поминал очень ваш внучик Алексаша»[43].

Весной 1783 года, обобщая все достигнутые своим внуком успехи, Екатерина II пришла к выводу, что необходимо приглашать учителей для систематического образования Александра, иначе говоря, передавать его из женских рук в мужские (к тому же вскоре скончалась и сопровождавшая Александра с младенчества Софья Ивановна Бенкендорф). Константина также, несмотря на полуторагодовалую разницу в возрасте, решили обучать вместе со старшим братом. «Лета их требуют уже неотлагательного о том распоряжения», – писала императрица[44]. Этот новый образовательный процесс Екатерина II представляла себе в виде своего рода воспитательного института, программу которого в полной мере должна была сформулировать сама императрица. Так возникло ее обобщающее произведение, своего рода компендиум педагогической мысли, на составление которого Екатерина II не пожалела нескольких месяцев своего труда и который по своему значению вполне сопоставим с «Наказом» (как компендиумом политическим). Этот труд был торжественно выпущен в свет 13 марта 1784 года вместе с особым указом, адресованным генерал-аншефу Николаю Ивановичу Салтыкову, которому теперь поручался надзор за внуками Екатерины II. Он был озаглавлен «Наставление, собственноручно Ее Императорским Величеством Великою Государынею и Императрицею ЕКАТЕРИНОЮ АЛЕКСЕЕВНОЮ, Самодержицею Всероссийскою, начертанное о воспитании Их Императорских Высочеств великих князей АЛЕКСАНДРА ПАВЛОВИЧА и КОНСТАНТИНА ПАВЛОВИЧА»[45].

«Наставление» делилось на 7 частей, причем 5 из них были посвящены физическому и нравственному воспитанию и только одна – непосредственно образовательной программе («знаниям»), а также последняя часть содержала правила, которые необходимо было соблюдать учителям великих князей. Целью воспитания объявлялось взращивание «справедливости», «любви к ближнему» и вообще «умонаклонения ко всякому добру». Средствами для этого являлось развитие как физического здоровья, так и «нравственных привычек»: к последним в том числе относилось и стремление к приобретению знаний как «отвращение от праздности», выработка навыка к труду и прилежанию. Главным средством наказания был стыд, от которого рождалось желание исправиться и улучшить свое поведение, однако же эти улучшения должны наступать свободно и ни в коем случае не отягощаться принуждением к учебе – Екатерина подчеркивала, что «страхом научить нельзя» и что важно добиться от детей самостоятельной тяги к «умножению знаний», подобно свойственной для них тяги к играм.

При этом содержание учебного процесса в «Наставлении» было охарактеризовано в самом общем виде и практически без привязки к будущему роду занятий российских принцев. Обучение носило утилитарный, практический характер (это обосновывалось в просветительской мысли, в частности в трудах Локка). Например, иностранные языки преподавались в первую очередь через разговоры, а в последующем читать на этих языках необходимо было что-либо полезное. Среди общего набора предметов Екатерина также выделяла практически полезные: военное дело, география (через изучение карт), технология, ремёсла. Что же касается истории, то польза от нее, по мнению императрицы, состояла в том, что она содержит «примеры добродетельных людей», а также «причины падений и роста государств», для чего полезно было бы изучать краткие справки о каждом государстве (включая статистические сведения о его населении, законах и др.).

Последняя часть «Наставления» была наиболее важной в практическом смысле, поскольку содержала описание функций воспитателей, которые должны «неотлучно находиться при детях», разговаривать с ними, в том числе на иностранных языках, поощрять их любознательность, отвечая на вопросы по различным предметам, и т. д. Общий надзор за учителями принадлежал Н. И. Салтыкову, у которого они еженедельно должны были собираться и докладывать ему об успехах своих учеников.

Как писал проницательный наблюдатель, участвовавший в течение некоторого времени в образовании внуков Екатерины II, француз Шарль Массон[46]:

Если бы плану следовали, Александр и Константин Павловичи несомненно стали бы самыми образованными принцами в Европе и даже получили бы достаточно хороших качеств, чтобы иметь возможность стать кем-то иным, нежели принцами. Но с планом воспитания Екатерины произошло то же самое, что и с ее Наказом по законодательству. Разработка законов в конечном итоге была предоставлена комитету невежд, фанатиков и шутов, которые, к счастью, так и не собрались вместе; а воспитание молодых принцев поручено людям, которые едва умели читать план, букве которого они должны были следовать и дух которого преподавать[47].

Действительно, хотя поручение сформировать учительский корпус для своих внуков Екатерина II дала еще весной 1783 года, но процесс этот шел чрезвычайно медленно и во многом случайно; всерьез к нему приступили не раньше конца того года. Назначенный в качестве «главного воспитателя» (фр. gouverneur-en-chef) генерал Николай Иванович Салтыков надолго задержался за пределами Петербурга из-за каких-то личных дел и не торопился возвращаться, даже несмотря на призывы императрицы.

С 1773 по 1782 год, то есть после удаления Панина от должности воспитателя наследника, Салтыков опекал великого князя Павла Петровича и на этом посту доказал свою полную личную преданность императрице. В 1790 году он был удостоен Екатериной II титула графа. В то же время о его качествах сохранились довольно критические отзывы: например, саксонский посланник в России писал, что Салтыков – самый неподходящий воспитатель принцев во всей Европе. По отзыву князя Адама Чарторыйского, «это был человек маленького роста, с большой головой, гримасник, с расстроенными нервами, с здоровьем, требовавшим постоянного ухода. […] Он являлся передатчиком слов Екатерины в тех случаях, когда она имела что-нибудь сказать великому князю Павлу. Граф Салтыков иногда пропускал или смягчал особенно неприятные или слишком строгие слова в приказах или выговорах императрицы своему сыну; точно так же поступал он и с ответами. […] Человек с его замашками и характером очень мало подходил к тому, чтобы руководить воспитанием молодого наследника престола и оказывать благотворное воздействие на его характер». А Шарль Массон, служивший с 1789 года в качестве секретаря в доме Салтыкова, не находит для описания его педагогических достоинств лучших слов, чем следующие: «Его главным занятием при великих князьях было предохранять их от сквозняков и от расстройства желудка»[48].

Одним из ключевых свойств характера Салтыкова было двуличие – именно оно позволяло ему успешно пользоваться доверием обоих враждующих между собой Дворов: и Екатерины II, и великого князя Павла Петровича. Многие историки подчеркивают на основании оставленных современниками свидетельств, что Салтыков был человеком насквозь фальшивым («свойства нетвердого и ненадежного»), который «весьма твердо знал придворную науку, но о делах государственных имел знание поверхностное». А еще хуже то, что юный Александр мог ежедневно наблюдать у своего главного воспитателя такие качества, как лицемерие, привычку кривить душой и подстраиваться под обстоятельства. Это, безусловно, оказывало негативное и даже разрушающее влияние на характер будущего императора. Показательна и фраза взрослого Константина Павловича о том, что если он будет царствовать, то обязательно повесит одного человека – Н. И. Салтыкова, «за то, что он нас [его и брата Александра. – А. А.] так воспитал»[49].

Потрясающим фоном для характеристики личности Салтыкова служит история его супруги, Натальи Владимировны (урожденной княжны Долгоруковой), известной в свете своими неординарными выходками. К пожилым летам она лишилась волос на голове и, чтобы скрыть этот недостаток от других, требовались большие усилия ее крепостного парикмахера. Желая сохранить свой секрет в тайне, графиня Салтыкова ежедневно после завершения туалета сажала крепостного под замок, в железную клетку, откуда тому в конце концов (уже в царствование Александра I) удалось сбежать. Поскольку во время воспитания внуков Екатерины II Салтыковы жили во дворце, это создавало какой-то немыслимый контраст: как впервые заметил историк М. М. Сафонов, в то время, как в одних дворцовых покоях Александра учили добродетели и любви к ближнему, где-то по соседству в железной клетке, подобно заморскому зверю, сидел живой человек – а принц об этом не догадывался и продолжал жить в своем собственном мире. Можно ли представить себе лучшую иллюстрацию для тех социальных условий, в которых рос Александр?

Как было сказано, именно Салтыков отвечал за подбор других воспитателей, но подходил к этому процессу с тем же принципом, с каким вообще была устроена служба в Российской империи XVIII века – а именно через дворянские протекции. Уже в этом простом факте видна разница между идеалами, провозглашаемыми в педагогических инструкциях, и тем воплощением, которое воспитание внуков Екатерины получало в реальности при Петербургском дворе.

«Особым гувернером» (иначе дядькой) великого князя Александра Павловича, который должен был постоянно проживать в соседней с ним комнате, был назначен Александр Яковлевич Протасов. По словам Массона, он получил это место «единственно как брат заслуженной фрейлины, фаворитки императрицы», и «находился бы более на своем месте, если бы его назначили аптекарем… Ограниченный, впадающий в мистицизм и ханжество, малодушный, он не был злым, но выставлял себя смешным в глазах всего света». Записки самого Протасова, содержащие некоторые подробности его общения с великим князем Александром в 1791–1794 годах, рисуют сходный образ: видно, что во многих вещах он не находил с учеником общего языка, пытался прививать ему догмы, возражая против способов самостоятельного рассуждения, которыми тогда уже овладел юный Александр, и т. д.

В придворном штате согласно «Наставлению» полагались должности так называемых «кавалеров» великих князей (по 5 для каждого из них). Их назначением в 1783 году также ведал Салтыков[50]. Среди них опять-таки обнаруживаются большей частью представители фамилий, известных своими придворными связями; впрочем, есть и некоторые видные в будущем деятели Российского государства, такие как выходцы из прибалтийского дворянства барон Андреас Эбергард (Андрей Яковлевич) фон Будберг (в 1806–1807 годах министр иностранных дел) и барон Густав Маттиас (Матвей Иванович) фон Ламздорф (будущий граф, губернатор Курляндии и главный воспитатель императора Николая I в 1800-х годах). «Кавалеры» хоть и были записаны в штат воспитателей, но занимались с внуками Екатерины нерегулярно, преимущественно иностранными языками.

Если же обратиться к личностям именно учителей великих князей, то их фигуры куда более замечательны. Русский язык и русскую историю с 1785 года великим князьям преподавал Михаил Никитич Муравьев – и его назначение оказалось удачной находкой. К этому времени Муравьев уже получил известность как поэт и один из зачинателей сентиментализма в русской литературе. Как и Екатерина II, он видел главной целью воспитания учеников взращивание в них добродетели через «просвещение души». Оставленные им заметки по русской истории для преподавания Александру и Константину наполнены именно нравоучениями, примерами добрых дел монархов. Позднее, когда Александр I взойдет на престол, он назначит Муравьева одним из ключевых деятелей Министерства народного просвещения, и заслуги того по обновлению высшего образования в России в начале XIX века, и в частности Московского университета, будут чрезвычайно велики.

Законоучителем, а также преподавателем английского языка для юных Александра и Константина стал Андрей Афанасьевич Самборский, придворный протоиерей с 1784 года, который принадлежал к кругу просветителей и совсем не был похож на других русских священников[51]. Это замечали уже по его внешнему виду: он не носил бороды и ходил при Дворе в светской одежде. Получив в 1760-х годах образование в Киево-Могилянской академии, Самборский по воле Екатерины II вместе с другими избранными воспитанниками из духовенства был направлен в Англию и там изучал земледелие и агрономию. В Англии же он женился, получил должность настоятеля посольской церкви, а в Россию вернулся вместе с путешествовавшим по Европе Павлом Петровичем. До конца жизни Самборский сохранял многие приобретенные в Англии привычки и, конечно, делился своими впечатлениями об этой стране с Александром (который уже благодаря своей няне испытывал симпатию к Англии). Что же касается Закона Божия, то Самборский преподавал великим князьям так называемое «рациональное православие», в котором традиционные догматы преломлялись через призму просветительских и утилитарных взглядов, то есть по сути превращались в прикладные уроки нравственности, но не более. Как заметил потом сам Александр I, такое воспитание не позволило ему развить «религиозных чувств» и в юности он вовсе «не был набожен».

С рубежа 1790-х годов, когда старшему из внуков Екатерины II исполнилось 13, а младшему 11 лет, характер их образования несколько расширился, и в учебном процессе появились новые педагоги. Так, обучение продвинутым частям математики перешло к секретарю Салтыкова, Шарлю Массону, преподававшему прежде в Артиллерийском и инженерном кадетском корпусе. Также, чуть позже, оба великих князя прослушали специальный курс артиллерии и фортификации, который преподавал им офицер инженерных войск Верещагин.

Преподавание экспериментальной физики с 1790 года начал Вольфганг Людвиг (Логин Юрьевич) Крафт, член Петербургской академии наук, один из учеников Леонарда Эйлера, который получил известность не только работами в области прикладной математики и астрономии, но и как первый в России демограф, изучавший динамику населения Петербурга. Со слов Крафта, Массон приводит данную им замечательную характеристику способностей юного Александра, который сразу же глубоко схватывал физические вопросы: например, относительно материальной природы света, излучаемого Солнцем, Александр немедленно спросил – как это возможно, ведь Солнце тогда с каждым днем должно становиться все меньше в размерах (а ведь так оно и есть, только человеческому глазу это не заметно, настолько общая масса Солнца превосходит энергию уносимого излучения!).

Не менее блестящего преподавателя великие князья получили в начале 1790-х годов в области естественной истории – им стал знаменитый академик Петр Симон Паллас, который осуществил к этому времени ряд ученых путешествий по Российской империи и собрал уникальный материал о ее растительном и животном мире. Со слов Массона известно, что в садах Царского Села Паллас вел для великих князей практический курс ботаники, наглядно объясняя им систему Линнея.

Стоит отметить еще одного из новых учителей, появившихся с 1792 года у великих князей, – это Иоганн Фридрих Гакман, автор нескольких учебников по истории и географии, вышедших в 1780-е годы, и заведовавший гимназией при Петербургской академии наук. Он обучал внуков Екатерины немецкому языку, а в 1795 году некоторое время занимался с Александром также всеобщей историей.

Желая дать общий обзор учителей великого князя Александра Павловича, мы забежали в его учебном процессе далеко вперед. Между тем, был один человек, который оказал на все его обучение и формирование характера колоссальное влияние. Изначально в 1783 году он был зачислен в штат воспитателей в качестве «кавалера», причем так же, как и многие другие, – по случаю, пользуясь придворной протекцией. Однако по своей сути этот человек был глубоко чужд всей российской служебной системе; он вообще, можно сказать, выступал при Дворе в роли пришельца из совершенно иного мира. Звали его Фредерик-Сезар де Лагарп, и рассказ о нем и его воздействии на Александра заслуживает отдельной главы в книге.