— Мне ничего не видно!

Герберт вертит головой, и Ингеборг поправляет шапку, надвигая ее до черных бровей мальчика, двумя пальцами заправляя его челку под край. Волосы Арчи уже тоже спрятаны под шапкой, а их кожа могла пожелтеть из-за болезни или плохого питания. Только узкие, очень темные глаза всегда будут выдавать ее сыновей. «Но кому придет в голову всматриваться в лица двух маленьких мальчиков?» — думает она. В городе свирепствуют банды. Разгромленные магазины на Инвали-денштрассе. Молодчики бушевали и на Вильгельмштрассе, разорили посольства и направились к гостиницам с иностранцами на Унтер ден Линден. Там за порядком следит конная полиция, но ради кого на самом деле они оседлали лошадей? Теперь или никогда, Ингеборг!

Она открывает дверь, ведущую на черную лестницу, когда во входную дверь стучат. Ингеборг крепко прижимает к себе Тейо. Малышка спит, и она подносит палец ко рту, показывая мальчикам, что нужно молчать. Арчи закрывает ладошкой рот Герберта. Ингеборг растерянно оглядывается. Она не слышала шагов на лестнице. Может, они хотели застать ее врасплох? Прикидывая шансы, Ингеборг переминается с ноги на ногу. Она не успеет сбежать по черной лестнице с тремя детьми. К тому же, возможно, они уже сталкивались с попытками побега и выставили охрану во дворе.

Ингеборг быстро выталкивает мальчиков на черную лестницу, ведет их на площадку этажом выше и кладет Тейо на ступеньку. Велит сыновьям ждать ее там, не разговаривая и не двигаясь с места. Вернувшись в квартиру, она запирает заднюю дверь и подходит к другой двери, наклоняется к замочной скважине и прислушивается, но слышит только шум собственной крови в ушах. На мгновение закрывает глаза и отпирает замок.

Это господин Шварц. Ингеборг настолько удивлена, что не сразу обращает внимание на его одежду. В свою очередь, господин Шварц выглядит так, будто это она постучала в его дверь. Наконец он выдавливает, что его призвали. Его отправляют на фронт.

— Но почему? — спрашивает Ингеборг.

Она замечает, как его длинное лицо дрожит.

— Они оба погибли.

Больше он ничего не говорит.

На господине Шварце что-то вроде униформы: полудлинное грубошерстное пальто, серые штаны, гольфы до колен и короткие поношенные сапоги. Плечи и рукава обвисли, словно наполненные свинцом, пригибающим старика к земле. Он делает шаг к Ингеборг. Она понимает неправильно и тянется обнять его, но господин Шварц испуганно отталкивает ее и удерживает на вытянутой руке; штык на его боку брякает о пряжку ремня. Дрожь старика передается и ей. Слова вырываются изо рта господина Шварца с брызгами слюны, и он тут же сбегает вниз по лестнице. Проходит несколько мгновений, прежде чем Ингеборг понимает, что он сказал.

— Когда я вернусь домой, придет ваша очередь.

***

Она находит детей на лестнице точно в том же месте, где велела им подождать. Мальчики стоят, Тейо все еще спит. Она пытается контролировать свой голос.

— Пошли. Прогуляемся в парке.

В квартире она оставляет все, что не помещается в сетку, с которой обычно ходит за покупками. Даже куклу Сони. Она не смеет взять с собой ничего, что может возбудить подозрение. Все должно выглядеть так, будто они просто идут на рынок. Дети стоят за ее спиной, когда она высовывает голову из ворот. Когда Ингеборг оборачивается, она видит, что Герберт стянул свою шапку, чтобы почесаться, и решительно натягивает шапку обратно ему на уши, но случайно задевает локтем скулу мальчика, так как едва не роняет Тейо. Герберт начинает плакать, и Арчи шикает на него.

Она видит саму себя и детей с самых разных углов, пока они переходят широкий бульвар, даже сверху, будто кайзеровский орел парит над ними в небе и опознает в них жертву, убегающую в парк, под кроны деревьев. Мальчики спрашивают:

— Что мы будем делать?

— А где папа?

Ингеборг не отвечает, ей нужно смотреть во все глаза. Последние пару лет никто не ухаживал за парком, ветви кустов тянутся к дорожке, повсюду островки и полосы оранжевых и черных листьев, кора деревьев потемнела от влаги. Ингеборг видит фигуры людей в каждом стволе. Узловатые корни, выглядывающие из травы, напоминают трупы. Она осознает, что все скамейки в парке исчезли. Еще зимой она обнаружила, что со скамеек сняли деревянные сиденья, — наверняка бросили в печку, чтобы хоть немного согреть холодные сырые квартиры. Теперь и черные чугунные скелеты убрали. Можно ли переплавить их в ядра или еще во что-то для военных нужд? Она не рассказала детям, что видела ловушки, расставленные на белок.

В Берлине легко стать жертвой самосуда. Самосуд — как стихийное бедствие. Несется по улицам, разбивает окна, поджигает магазины, сбивает людей с ног, и нет никаких признаков того, что этот ужас скоро закончится. Ингеборг глаз не сомкнула с тех пор, как Сань ушел посреди ночи. Лежала без сна, прислушиваясь к воплям и грохоту непонятного происхождения. С каждым часом жить тут все опаснее. Осколки стекла перед разграбленной лавкой польского мясника хрустят под ногами. На нетронутой вывеске значится: «Ветчина, колбасы, бекон». Посреди улицы валяется велосипедное колесо, спицы торчат, словно иголки у ежа, и Ингеборг невольно озирается по сторонам в поисках самого велосипеда.

— Мама! Ты идешь слишком быстро!

«Или недостаточно быстро, — думает она. — Что, если мы идем прямо навстречу смерти?»

— Смотри под ноги, — говорит она, не уменьшая шага и не оборачиваясь на Герберта.

Ей приходится поднять Тейо на плечо, чтобы видеть, куда она ступает. Можно было бы подумать, что эту дорогу разбомбили, хотя ямы на ней возникли от того, что никто ее не ремонтирует. Ингеборг уже прошла этим путем сотню раз в своем воображении. Она сознательно выбрала его, потому что тут всегда малолюдно. Им нужно выйти к вокзалу с юга, сзади. А подвал находится всего в нескольких сотнях метров на восток отсюда. Ее воображения не хватает, чтобы представить, как выглядит остаток дороги.

Самое главное — идти так, чтобы их никто не заметил. Иногда она толкает мальчиков и они тяжело врезаются в стены, сама она спотыкается и, споткнувшись, изворачивается всем телом, чтобы удержаться на ногах и защитить Тейо. Весь город разделен на квадраты жизни и смерти, и просто нужно уметь видеть, откуда грозит опасность.

И вот они появляются. Первый на бегу поворачивает голову в сторону боковой улицы, где укрылись Ингеборг с детьми. Короткое мгновение она уверена, что их обнаружили, но парень бежит дальше через дорогу. Хотя на улице холодно, головы у них непокрыты, вместо верхней одежды только рубашки и жилетки, штаны заправлены в сапоги, словно это какая-то униформа. Один из них размахивает дубинкой, будто хоккейной клюшкой, и брошенная кем-то шляпа-котелок, взлетев в воздух, врезается в фонарь и катится вдоль улицы.

Большинство — всего лишь подростки, но самое жуткое — это их молчание, как будто они выполняют привычную работу. Ингеборг не может избавиться от картинки в голове: кто-то вот так же взмахивает дубинкой, а Тейо лежит на земле, как хоккейная шайба.

Но вот стая исчезает из виду.

— Кто это был? — спрашивает Герберт.

— Хоккейная команда. По дороге на матч.

Она слышит, как ломается ее голос.

— Но разве на Халензее есть лед?

Ингеборг не знает, что ответить, а потому молчит.

Когда они продолжают путь, кажется, будто воздух стал разреженным, и она видит все необыкновенно отчетливо. Она движется вперед только потому, что у нее нет другого выхода. Облака сбились над головой в однородную серую массу. Пахнет горелым, но ей не видно, где пожар. Часть ее противится тому, чтобы идти в ту же сторону, куда побежала стая, но это единственный путь, который не проходит мимо тех площадей и бульваров, которых она хочет избежать.

«Да и зачем нам поворачивать?» — спрашивает она себя и заглушает поток всевозможных причин, поторапливая мальчиков. Тейо проснулась, но пока спокойна. Боковая улочка ведет наискосок к фабричной зоне. Они пролезают через дыру в заборе, подол ее платья цепляется за гвоздь или за шипы ежевичного куста, но Ингеборг не останавливается. Арчи пинает пустую жестянку, и та, грохоча, катится по земле, пока не застревает в густой траве. Что бы ни производили на этой фабрике, теперь она не работает. У Ингеборг идет кровь из руки, которой она держит Тейо. Малышка моргает. Из всех детей она больше всего похожа на китайчонка, но укутанная в одеяла выглядит как любой другой сонный младенец с глазами-щелками на мягком личике.

Они ускоряют шаг. Впереди более оживленные улицы. Ингеборг понимает, что спешащая куда-то семья вызовет подозрения, но внезапно ее охватывает страх опоздать. Она ищет обнадеживающие знаки в прохожих, но понимает, что обманывает саму себя. Что успокаивающего может быть в том, что кто-то седой, а у кого-то очки? Тот человек, что опирается на трость, может быть вдохновителем банды, может размахивать этой самой тростью и кричать: «Смерть всем чужакам!» На мгновение Ингеборг холодеет от страха, что не сможет найти нужный дом, нужный подвал, но тут она замечает обрушившийся балкон. Дом заброшен. Обломки бетона валяются перед ступенями, ведущими вниз. Она высматривает следы в кирпичной пыли.

— Ждите тут.

Стучится, как было договорено, и ей кажется, что проходит слишком много времени, прежде чем что-то происходит. Она не слышит шагов, просто защелку внезапно откидывают. В подвале темно, но это он. Обниматься некогда.

— Поезд! — говорит она.

Сань нагибается, поднимает что-то и выходит на свет. Ингеборг едва сдерживает крик. Она закутала детей так, что они превратились в мумий, а он вырядился в китайский костюм, который был на нем, когда она впервые увидела его в Тиволи. Кажется, будто он изо всех сил старается привлечь как можно больше внимания своим видом, своей яркой и красочной одеждой.

— Сань, — говорит она и чуть не плачет.

— Все будет хорошо. — Он закидывает рюкзак на плечо и берет Герберта за руку.

Все вместе идут к вокзалу, Сань впереди с Гербертом, потом она с Тейо и Арчи. Ингеборг смотрит на Саня, словно на далекую точку на горизонте. Солнце выглядывает из-за туч и высвечивает его, словно ходячую мишень. Он мог бы хотя бы спрятать свою косичку под рюкзаком. Она вспоминает книгу о животных, которую читала в детстве, — там было о том, что у разных животных разные способы выживания перед лицом опасности. Одни спасаются бегством, другие прячутся. Есть животные, которые мимикрируют, сливаются со средой, а есть и такие, кто раздувается, чтобы напугать врагов. Сань похож на животное, которое не верит в то, что у него есть враги.

— Куда мы идем? — в который раз спрашивает Арчи.

— На поезд.

— Куда?

Ингеборг снова не отвечает. Что ей сказать? Туда, куда они собираются, ехать очень далеко.

Они наискосок пересекают улицу, сворачивают за угол и видят вокзал на другой стороне площади. Лестница у входа запружена людьми. Ингеборг берет Арчи за руку.

— Если я скажу: «Беги!», ты побежишь изо всех сил, не оглядываясь назад.

— Почему?

— Ты просто побежишь. Ясно?

— Да, мама.

— И не станешь оборачиваться.

Ингеборг чувствует металлический вкус страха на языке с каждым словом. Все глазеют на Саня, потом на нее, но все же им удается зайти в здание вокзала — никто не чинит им препон. Почему-то она и представить не могла, что тут может быть столько народу. Кажется, будто все те, кого она так старательно избегала на своем пути, теперь собрались здесь. Повсюду хаос, пахнет дымом. Ее взгляд ищет центр этого жуткого беспорядка, некую цель, к которой должны стремиться все эти люди, но раз за разом она обманывается: люди поворачиваются в разные стороны, кричат в одном направлении, а машут руками в другом. Воздух искрит от напряжения, в толпе то и дело возникают ссоры, словно все только и ждут, чтобы направить свой гнев и раздражение на чужаков — на Саня с Ингеборг и детьми. Она поднимает взгляд к куполу потолка с белыми круглыми лампами и представляет, как их повесят там. У них нет шансов добраться до поезда.

Она кричит Саню:

— Мы не сможем! У нас не получится!

Сань поворачивается, а она смотрит назад через плечо, ища пути к отступлению, будто у них еще есть шанс избежать линчевания.

Ее муж берет Тейо на руки, подхватывает другой рукой Герберта и начинает проталкиваться через толпу к перрону. Они проходят мимо двух полицейских. Ингеборг чувствует на себе их взгляд, но так и не слышит ожидаемого окрика. Вокруг вернувшиеся с фронта солдаты с повязками на головах и костылями под мышками, медсестры в белых чепчиках и с красным крестом на рукавах. Каждый раз, когда Ингеборг думает, что они застрял и, что их вот-вот арестуют или затопчут, толпа расступается и дает им пройти дальше.

Саню удается вывести их из здания вокзала, но на перроне еще больше народу, если такое вообще возможно. Ингеборг видит поезд, на который, наверное, они и должны сесть. На них все смотрят, она чувствует сильный толчок в спину, но не падает — чужие тела вокруг удерживают ее на ногах. Она узнает слово шлюха, но многие другие выкрики не улавливает или не понимает.

Громко свистит паровоз, и сердце чуть не выпрыгивает у нее из груди. Но Ингеборг облегченно вздыхает, когда видит, что в шипящих клубах пара трогается поезд у соседнего перрона. Плевок попадает ей в голову сбоку и сбегает к мочке уха, а Сань продолжает вести их вперед с высоко поднятой головой — может, это просто физическое напряжение, ведь он несет Тейо и Герберта, а может, он чувствует себя неуязвимым посреди этого змеиного гнезда. Кто-то хватает Ингеборг за ногу, ей удается высвободить ее… Никто ее не хватал — просто споткнулась о груду брошенного багажа. Она ни на секунду не выпускает плечо Арчи.

Вот и их вагон. Кондуктор стоит на подножке, перехваченный ремнем наплечной сумки; он держится обеими руками за поручни, чтобы никто не смог прошмыгнуть мимо него. У него рыжая борода и маленькие настороженные глазки под козырьком фуражки. Сань опускает Герберта на землю — в толчее чужих тел Ингеборг теряет мальчика из виду — и протягивает кондуктору билеты и паспорта, раздобытые Пунем. Проходит бесконечно долгое время, прежде чем кондуктор отрывает от поручней одну руку, чтобы взять бумаги, потом другую, чтобы пролистать их. Он ни разу не посмотрел на Саня с Ингеборг, словно давно уже понял, кто они такие. Ингеборг удается уцепить Герберта за ворот двумя пальцами.

Кондуктор изучает паспорта целую вечность, особенно один из них, одновременно ковыряя в носу большим пальцем, и Ингеборг не перестает думать, что это именно ее паспорт. Там написано Никтосен, и кондуктор скажет: такого имени не бывает, но она-то прекрасно знает, что ее не существует. Ее нашли в дырявой лодке у моста Лангебро, а потому, конечно, не пустят в поезд. Почему он так долго стоит, согнувшись над бумагами, уж не уснул ли? Ингеборг не видно его лица из-за козырька фуражки, но тут кондуктор делает шаг в сторону, и пуговицы его униформы задевают ее платье. Сань поднимается в вагон. Мальчики следуют за ним. Ингеборг не может удержаться и косится на кондуктора, но тот смотрит поверх ее головы. Наконец она тоже ступает на подножку. Какая-то женщина кричит: «Как вы можете позволить этим сесть в поезд?» — но кондуктор пожимает плечами и делает знак коллеге в следующем вагоне.

Они находят свои места в битком набитом купе. Все таращатся на них, женщина шепчет что-то на ухо мужу, но никто не говорит ничего вслух и не поднимается с места. Ингеборг откидывается на спинку сиденья, ее платье насквозь промокло от пота, словно она лежала на спине в луже. Тут раздается свисток, состав дергается и начинает медленно катиться вдоль перрона. Несколько раз, к ее испугу, Ингеборг кажется, будто поезд останавливается, но нет, он ускоряет ход, и наконец все вокруг яркой вспышкой заливает свет — состав вырывается из-под крыши над перронами и устремляется через город.

Берлина за окном становится все меньше и меньше, пока наконец он не уменьшается настолько, что его уже вряд ли можно назвать городом. Покачивание вагона и мигающий свет убаюкивают мальчиков, и они быстро засыпают. Герберт прижался к ее бедру, и она чувствует, как его тело несколько раз подергивается, прежде чем он затихает. У двери купе сидит маленькая девочка и хнычет, а старшая сестра пытается ее успокоить. Тейо лежит без сна на коленях у Ингеборг и смотрит в потолок большими темными глазами, но вскоре засыпает и она.

Ингеборг смотрит на Саня, который сидит напротив нее с прямой спиной и с закрытыми глазами. Солнечные зайчики от окна вагона играют на его влажном виске и верхней губе. Кажется, будто он улыбается, но она знает, что это маска. Она отворачивается к окну. Поезд выехал за пределы города, вокруг простираются поля, словно лоскутное одеяло коричневых оттенков, с шеренгами голых деревьев по краям, с белыми домиками ферм и подсобных построек. Ингеборг кажется, что все слегка кружится. Пейзаж уносится назад, белые фермы летят, словно брошенные камни или чайки. Ни людей, ни животных за окном нет. Почему-то церкви, торчащие на вершинах холмов, остаются неподвижными, а деревья, изгороди и кусты вдоль железнодорожного полотна — не более чем размазанные черные и зеленые пягна, мгновенно пролетающие мимо. Мысли Ингеборг летят так же быстро, она едва успевает отмечать их. Она видит старика в красной шерстяной шапке с помпоном и свитере. Старик смотрит на поезд с грунтовой дороги с двумя темными колеями, между которыми проросла желтоватая трава. Он поднимает руку к голове, словно хочет прикрыть глаза от солнца, а может, он приветствует поезд, полный людей, которые на его приветствие, конечно же, не ответят. Сначала Ингеборг становится стыдно, а потом она чувствует усталость — усталость до полного изнеможения.