Он видит тень человека, похожую на размытую акварель, затем вспышка света, и все опрокидывается, силуэт складывается, словно гармошка. Снова вспышка, и уличный шум мгновенно отсекается. Он видит пар собственного дыхания, но не видит своего отражения в окне. Но видит другое — за окном улыбается Пунь.

Сань садится за стол и кладет ладонь на булыжник, словно тот обладает целительной силой. Двое китайцев быстро работают каждый со своей стороны: один снаружи, стоя на табурете из ресторана и вынимая осколки сверху, другом внутри — снимается нижним краем. Сань видит, как Пунь платит китайцу, соскочившему с табуретки, и тот исчезает вместе со своим напарником. Дверь в ресторан открывается.

— Что-то изменилось, — говорит Пунь, оглядываясь по сторонам. — А, знаю. Ты помыл окна.

— Спасибо.

— Когда монгол прыгает через скакалку не потея — тут не за что благодарить. В прямом смысле. Ничего не изменилось.

— Изменилось, — говорит Сань напряженно. — Мне разбили окно.

— Окно разбилось.

Кончики пальцев Саня, словно лапки насекомого, ощупывают неровные края булыжника. Камень теплый, будто внутри скрыто бьющееся сердце. Сань думает о солдатах на фронте. О расчете на быструю войну. Речь шла о шести неделях. Максимум полугоде. Внезапная атака. Вот почему все происходило так стремительно: мужчины в гражданском на входе, мужчины в униформе на выходе, быстрый марш к вокзалам, словно эти вокзалы — пушки, выстреливающие миллионы немецких солдат в Европу. «Schlacht ohne Morgen»[32], — прочел он где-то. Пошел 1915 год, и солдаты всё еще были где-то там.

Когда Сань утром подошел к ресторану, окно справа от двери было разбито. Он шел пешком от станции метро и как раз собирался пересечь Зибельштрассе, чтобы приступить к своему утреннему ритуалу, когда заметил, как тротуар блестит от осколков, словно поверхность воды. За разбитым стеклом красные бумажные фонарики раскачивались и крутились под потолком, словно разозленные птицы. Булыжник лежал на втором столе в среднем ряду, оставив на лакированной поверхности длинные царапины, будто от когтей. Сань не стал трогать его. Он подмел и вымыл пол и столы трижды, пока не убедился, что нигде не осталось ни малейшего осколка. Он делал это, не задумываясь и не размышляя, что будет потом. Тут и появился Пунь — плотный, чуть сутулый человечек с сильными плечами. Уселся на свое обычное место за круглым столиком у прилавка, словно не замечая холода, дыры в окне и болтающихся над головой фонариков. Он выглядел так убедительно, что Сань стал сомневаться, действительно ли в окне не хватает стекла. Пунь посмотрел на дыру и сказал:

— Скоро тебе заменят стекло.

Указательный палец Саня скользит по грубой поверхности камня. Он вспоминает детей, стучавших в окна гостиницы «Дания», когда он работал в ресторане. Всех тех детей, что дергали его за косичку на улицах Копенгагена. Это могла быть шалость. Это мог быть пьяница — врезался, падая, в стекло. Он не испытывает гнева, скорее стыд за то, что разбитым стеклом нарушил царящий на улице порядок. И решает ничего не рассказывать Ингеборг.

Сань смотрит на профиль Пуня.

— Япония участвует в войне, — говорит он. — На стороне Англии, Франции и России.

— Прекрасно! Япония — наш враг. Мы сражались против нее тысячу лет.

— Ты можешь отличить немца от англичанина?

— А разве есть разница, Вун Сун Сань? Бамбук продолжает делать то, что всегда делает. Он растет, пусть хоть полмира поубивает друг друга.

Выглядит ли Пунь усталым? Когда он поворачивает голову с массивным лбом под угольно-черными зачесанными назад волосами, его глаза сверкают, но горло с обвислой морщинистой кожей кажется беззащитным.

Саню пришлось уволить китайского сотрудника, которого нашел для него Пунь. Посетителей стало меньше. Это не обязательно значит что-то кроме того, что всем в Берлине приходится затянуть пояса. Они не готовят больше, чем сами способны съесть. Подогревают суп несколько раз. Стало труднее раздобыть некоторые продукты. Сперва экзотические овощи, такие как побеги бамбука, бобы мунг, имбирь, нужный вид пророщенной фасоли, а потом вдруг лук и лук-порей. Сань слышал, что британский флот установил блокаду, конфискующую все товары, направляющиеся в Германию. С первого января в Берлине ввели продуктовые карточки. В рядах палаток на рынке становится все больше и больше прорех. Крестьяне, которые должны были возделывать землю, отправились на войну. Те, кто остался, раскладывают свои товары на полупустых телегах и тачках. Цены растут. Но Пунь пока что все еще может раздобыть почти все. Сань давно перестал спрашивать как. Он вечный должник Пуня. Ему решать, как будут звать нерожденного ребенка Саня.

Позже в тот же день в «Копенгаген» заходит солдат. Он молод, строен и светловолос, с высокомерной улыбкой на губах, но выглядит пьяным, взгляд бегает, униформа грязная, а портянки свисают обрывками. Садится за ближайший столик и смотрит в окно с новеньким стеклом, не поздоровавшись с Санем. Пялится на улицу, сложив руки на столе перед собой. Сань уверен, что между этим солдатом и разбитым окном есть связь. Он ожидает, что солдат возьмет на себя ответственность за брошенный булыжник. Что попросит у него денег. Что достанет оружие и станет ему угрожать. Сань ожидает чего угодно, и, возможно, поэтому ожидание вскоре сменяется недоумением. Он понятия не имеет, что должно случиться. И невольно касается кончиками пальцев булыжника под прилавком. Рядом с камнем лежит острый кухонный нож. Сань с трудом вспоминает, как подростком посещал древний храм моряков в Кантоне. Над входом в него была надпись: «В море путешествуют по большим волнам». Морской шелковый путь начинался и кончался в том месте. Погруженный в мечты, он бродил вдоль яшмовых рельефов, изображающих корабли на пути в большой мир. Теперь Сань здесь, и каждое утро в течение многих лет он просыпается и некоторое время лежит неподвижно в тихом изумлении от того, что вот это его жизнь. «Но, возможно, все совсем не так», — думает он. Эта мысль заставляет его оторваться от прилавка и приблизиться к фигуре за столом.

— Чего желаете, господин солдат?

Солдат даже головой не ведет в сторону Саня.

— Могу ли я чем-то вам помочь, господин?

Молодой человек коротко фыркает, словно скоро с Санем и «Копенгагеном» произойдет что-то невероятно смешное.

— Господин желает есть или пить?

Краем глаза Сань видит свое призрачное серое отражение в новом стекле. Кажется, он слегка сутулится, как человек, который ожидает нападения. Тут он понимает, что солдат плачет. Сидит неподвижно: ни рот, ни плечи не шевелятся, но по щекам и подбородку беззвучно текут слезы и капают на форменный воротничок и на край стола. Солдат начинает говорит тонким, но твердым голосом. Кажется, будто он обращается скорее к своему нечеткому, почти расплывшемуся отражению в окне, чем к Саню. Многие слова Сань не понимает, но улавливает общий смысл. Солдат рассказывает об окопе где-то во Франции, полном грязи после осенних холодных дождей. Все его товарищи погибли. Враг продолжал бомбить окопы. Ряд разрывов посреди ночи обрушил стенки вокруг него, он выбрался из ямы и пустился бежать. Когда он наконец остановился и огляделся по сторонам, вокруг не было ни души. Он оказался на разбомбленной дороге и с рассветом пошел по ней. Никакому транспорту по этой дороге было не проехать, ее перепахало глубокими и широкими ямами, похожими на могилы. И тут он увидел дерево. Большое красивое дерево, листва которого еще не пожелтела. Оно стояло на том месте сотню лет. Тогда он понял, что между ветвями и листьями болтаются части человеческих тел. Там были ноги, руки, ступня, половина торса, голова. Куски человеческих тел будто росли на дереве. Он не знал, закинуло ли их на дерево, когда несчастных разорвало взрывом, или же кто-то сознательно развесил останки на ветвях ради устрашения и в качестве предупреждения. Он не хотел этого знать. Для него уже не было никакой разницы. Он больше ничего не чувствовал.

Сань заваривает чай. Он сосредоточивается на процессе, делает вид, будто заваривание чая в этот момент — самое важное в жизни. Солдат не шевелится, когда Сань ставит перед ним чашку. Пар поднимается к его лишенному выражения, залитому слезами лицу.