Потолок в большом зале ресторана гостиницы «Дания» зеркальный. Когда Сань поднимает голову, он видит самого себя. Странно обрезанную фигуру со скошенным треугольником лица; человечек вытягивает шею, будто голодный птенец в ожидании пищи.

Управляющий гостиницей Мариус Кристенсен принял Саня и его семью с распростертыми объятиями. В прямом смысле: он обнял китайца по прибытии. Они не виделись после случайной встречи в кабаке в Копенгагене, но Мариус Кристенсен говорит с Санем, как со старым приятелем. Он отрастил бороду, борода темнее и жестче, чем его светлые растрепанные волосы, лицо округлилось, но Сань узнает жизнерадостную жестикуляцию. Мариус Кристенсен не способен сидеть спокойно, он словно все еще находится на качающейся палубе.

Их поселили в одном из десяти номеров «Дании»; номер выходит окнами на маленькую шющадь. Приземистое здание, которое Ингеборг видела с палубы пароходика, принадлежало конкурентам, там располагалась гостиница «Симбрия», а «Дания», чуть поменьше «Симбрии», находилась в квартале, начинающемся от угла Сеццергаде и Хавнегаде. В этом квартале чего только не было: солидные каменные здания, а рядом каркасные флигели, торговые лавки, конюшни, большой пакгауз, уборные и депо. Из окна их комнаты виден лес мачт, торчащих над черепичными крышами, а еще дальше — мерцающая гладь моря. Первую неделю Сань принимал крики чаек за плач Оге.

Чаек во Фредериксхавне полным-полно, а вот китаец — только один. Когда Сань накрывает на стол в зале ресторана, также выходящем окнами на площадь, он видит черные тени, движущиеся совсем близко от окон и замедляющие шаг, чтобы хоть краем глаза посмотреть на живого китайца. Дети прижимаются носами к стеклу, до него доносятся тоненькие невнятные голоса и смех. Иногда они стучат по стеклу, а потом деревянные башмаки удирающих озорников клацают вниз по Сендергаде. Сань принимает все с улыбкой. Движения у него размеренные. Он идет по неровной брусчатке двора, набирает воды в колодце, возвращается в ресторан, проходит через него, открывает зеркальные двери, ведущие в вестибюль, и выходит на Сендергаде. Тряпкой он отмывает с окон жирные пятна, отпечатки ладоней, лбов и носов. Порой он слышит, как конная повозка, велосипед или изредка автомобиль замедляют скорость, проезжая мимо. Сань не изменяет себе. Он оборачивается, улыбается и вежливо кивает, кто бы там ни был. Некоторые отвечают на приветствие, другие спешат прочь, а кто-то и беззастенчиво разглядывает его.

Сань — местная достопримечательность. Пусть обзавидуются хозяева «Симбрии» и «Хоффманне», самой дорогой гостиницы в городе. Сань выходит на работу в традиционном китайском костюме, и люди толпой валят в ресторан «Дании», чтобы там их обслужил китаец. Саню становится тепло на душе и в то же время слегка неловко, когда Мариус Кристенсен называет его мой китайский друг. Мариус Кристенсен очень внимателен к Саню. Он подходит к нему и хлопает по плечу, пока тот накрывает на стол.

— Все хорошо, Сань Вун Сун? — спрашивает он.

— Да, господин Мариус Кристенсен, — отвечает Сань.

— Прекрасно, Сань, — говорит Мариус Кристенсен. — А как дела тут за столом? — обращается он к посетителям. — Все довольны едой?

Диалог повторяется у каждого столика в течение всего вечера. Будто это номер, который они оба заучили. В первый день Сань по ошибке назвал шефа господин Кристенсен Мариус. Но управляющий не разозлился. Не говоря ни слова, он чуть изменившимся взглядом посмотрел на Саня, потом мягко улыбнулся и предложил и дальше звать его господин Кристенсен Мариус. Но нет, на такое Сань не способен, он хочет делать все правильно, говорить в правильном порядке, но иногда он слышит, как его работодатель рассказывает историю о господине Кристенсене Мариусе к вящему веселью клиентов. А рассказав, господин Кристенсен Мариус хлопает Саня по плечу еще раз.

Сань работает с утра до вечера. Когда последние гости уходят, пошатываясь, невнятно бормоча или громко и самоуверенно переговариваясь, он запирает за ними дверь, наводит чистоту, тушит свет и садится на стул у задней стены. Он пытается сделать глубокий вдох, чтобы кислород заполнил грудь и прошел дальше, в живот. Но у него не получается. Он может только коротко хватать ртом воздух, и тот едва доходит до грудины. Сань слабо улыбается сам себе. Наконец он обходит столики и, поправляя стулья, замечает собственную скользящую тень в зеркале потолка. Бесшумными шагами поднимается в комнату. Ингеборг спит на узкой кровати с Оге, но у Саня голова все еще кружится, а сердце стучит слишком сильно, чтобы уснуть. Он садится на жесткий стул у окна и смотрит, подавляя кашель, на пустынную площадь и дальше — на серебристо-серую массу моря за темными горбами крыш. В такие моменты он не может отогнать от себя эту мысль: «Неужели я снова выставлен напоказ?»

Вот почему Сань исходил весь Копенгаген, вот почему теперь при малейшей возможности он начинает осваивать и этот северный город. Во время перерывов и отгулов он пытается сделать Фредериксхавн своим. Его прогулки имеют цель — сориентироваться на новом месте. И освободиться от себя самого. Он обходит площадь и идет дальше по выложенной булыжниками Данмарксгаде к Сендергаде, где видна длинная труба литейного завода и корпуса машиностроительного завода Хоумеллера. Слева от гостиницы «Дании» (ее адрес Хавнегаде, дом 2) расположена торговая лавка. Теперь ему нужно пройти через ворота с бронзовым колокольчиком на тройной деревянной двери, выкрашенной в зеленый цвет; дверь украшает вырезанный в дереве то ли цветок, то ли мотылек, а по сторонам от нее стоят растения в горшках. Сань движется по траектории, напоминающей расходящиеся круги на воде. Он идет по Асюльгаде, где в ряд расположены Баптистская церковь, Ложа Доброго храмовника и Клуб внутренней миссии. Методистская церковь на Ернбанегаде, Лоцманский дом с четырьмя трубами на Лоцманской улице, Скансегаде. Сань расширяет свой маршрут, идет мимо шлагбаума, пересекает наискосок железнодорожные пути и доходит до грунтовых дорог у форта Бангсбо.

По вечерам город словно вымирает. Сань идет по улицам, которые захватывает сильный ветер, рвущий, трясущий, все опрокидывающий на своем пути. Ему приходится наклоняться против ветра, и на губах чувствуется вкус соли. Но днем ветер слаб, а город полон жизни, особенно в районе порта. Стоит, однако, Саню приблизиться, суета затихает.

Рыбаки, скупщики и обыватели стоят, склонившись над уловом, на причале. Появляется Сань, и внезапно никому дела нет до рыбы. Сань подходит к мужчинам, неуверенно переминающимся на ногах. Он хочет научиться всему, понять, стать своим. Никто из них не выступает вперед, и Сань обращается к тому, кто выглядит старше остальных.

— Вы ловите любую рыбу? — спрашивает он.

Человек бормочет что-то в ответ, и улыбка, играющая на его губах, сразу делает его на десять лет моложе.

— Простите, — говорит Сань, — вы не подскажете, как называется эта рыба?

Короткий, совершенно невнятный ответ.

— Простите, не могли бы вы повторить, пожалуйста?

Звучит то же недослово, будто язык человека пытается имитировать бессильные удары хвоста плоской рыбины. Сань указывает на другую корзину в надежде услышать что-то более понятное, он напрягает слух и повторяет то, что слышит. Никакой ответной реакции. Один из мужчин кивает, отворачиваясь, но Сань не уверен, утвердительный ли это жест со стороны рыбака или выражение неловкости от всей ситуации; другой мужчина облокачивается на кол для донной сети и чешет бороду. Наконец Сань идет дальше по променаду вдоль северного мола, все еще пытаясь вытолкнуть новое слово изо рта. На конце мола он оборачивается и смотрит на город, церковь и порт.

Сань расширяет свой словарный запас всякими рыболовными и техническими терминами. Во время прогулок он упражняется в произношении, которое по-прежнему доставляет ему много хлопот, и придумывает способы запоминания новых слов. Он привязывает слова к определенным зонам во рту и положению языка. Огромный черный камень, эрратический валун, который всегда выглядывает из воды у мола, блестя на солнце, называют Одеялом или Подушкой коменданта. Иногда Ингеборг понимает, о чем говорит Сань, иногда она отчаивается понять его и просто качает головой.

Вскоре после переезда во Фредериксхавн настает великолепная солнечная погода, небо ярко-голубое и безоблачное, и Ингеборг с Санем решают пойти купаться.

Йолы и плоскодонки лежат вдоль пляжа, где несколько волнорезов под прямым углом уходят в воду. Стадо свиней роется в мокрых водорослях и плавнике, щетина на спинах блестит на солнце. Сань и Ингеборг идут дальше, минуют последний мол. Сань перешагивает через полоску высохшего пузырчатого фукуса и ступает на мелкий песок, рассыпающийся под ногами. Здесь море такое, какого Сань раньше никогда не видел: холодно-серое, соленое — и полное затаившейся под поверхностью мощи даже в этот безветренный летний день.

Оге спокойно спит в люльке из одеял. Сань выкапывает для мальчика ямку в песке в тени вытащенного на берег йола.

— Идем, — говорит он Ингеборг.

Сань чувствует, как скользят под ногами камни. Он ловит равновесие, балансируя руками, оборачивается и поджидает Ингеборг; та ступает осторожно, с опущенным взглядом, словно рассматривает свое отражение в воде. Саня наполняет неожиданная, почти детская радость, и он думает, что все это пойдет ему на пользу. То, что он здесь. Ему хочется брызгаться. Он вспоминает, как в детстве купался с Чэнем и другими братьями в Жемчужной реке. Но вместо того чтобы брызгаться, он протягивает Ингеборг руку. Он держит ее мокрую, на удивление холодную ладонь, и тут что-то побуждает его поднять взгляд. Щурится на солнце, и сперва ему кажется, что это кустарник или хвойные деревья в ряд на другой стороне дороги, но потом он видит, что это люди, целая толпа, глядящие в сторону пляжа.

— Они на нас смотрят, — говорит Ингеборг. — Что будем делать?

— Купаться, — отвечает Сань.

Но она уже выдернула руку и идет назад, к берегу, нижняя рубашка липнет к телу, живот и грудь отчетливо проступают под тканью. Она поскальзывается и почти падает, но удерживается на ногах и, склонившись вперед, неловко выбирается на пляж. Сань решает нырнуть. Он задерживает дыхание и подгибает под себя ноги. Под водой он открывает глаза, чувствует, как их щиплет, и вспоминает, как они с Чэнем ныряли раз за разом в Жемчужную реку со старой баржи. Легкие молят о кислороде, а он представляет, что Чэнь ждет его там, наверху, видит его мускулистое тело, его широкоскулое смеющееся лицо.

Голова Саня выныривает на поверхность. Он не в Кантоне.

Ингеборг быстро натягивает одежду за лежащим на берегу йолом. Сань чувствует, как капли с косички бегут между лопатками и вниз по спине. Ингеборг выглядит так, будто вот-вот заплачет от отчаяния, но Сань не в силах ей помочь. Внезапно она замирает.

— Как все сложится у Оге? — говорит она.

Сань смотрит на свои ноги, покрытые песчинками. Он не двигается, но не в знак протеста, а потому что при виде людских фигур там, на дороге, и округлого живота беременной Ингеборг, просвечивающего сквозь мокрую ткань, в голове у него зарождается мысль. Он прищуривается и стоит неподвижно. Он уже давно пришел к выводу, что любое озарение приходит внезапно и через речь — так, как ты способен его выразить; но оно будет казаться случайным и не заслуживающим доверия, если ты не чувствуешь, что озарение это родилось из глубин твоего существа. Что ты носил эту истину годами в своей душе, прежде чем она выразилась в словах. И вот теперь Сань открывает рот и выпускает слова наружу, обращаясь к Ингеборг на ее родном языке.

— Человек сам себе противоречит, — говорит он и смотрит на море. — Человек хочет, чтобы его воспринимали просто как человека, по одновременно отличного от всех остальных людей.

В его словах заключается больше, чем он может выразить на чужом языке, но этого достаточно — Сань чувствует, что сказанное меняет его. Ведь разве не таков и он сам? Теперь он мудрее, чем был мгновение назад.