Она считает венские булочки, не понимая, какое отношение они имеют к ней. Она считает их и насчитывает двадцать штук. Сравнивает двадцать одинаковых булочек между собой. Они почти не различаются формой и цветом. Те, что лежат дальше всего справа, чуть темнее по краю. Другие блестят от дополнительного слоя сахара. Она думает, что они все же одинаковы, несмотря на множество различий.

— Ингеборг! — шипит девушка в переднике и чепчике, протискиваясь мимо в облаке горячего воздуха и аромата медовых пряников.

Угол противня бьет Ингеборг по бедру. Она опускает взгляд и делает то же, что девушка перед ней, Генриетта, — вбегает в булочную со своим противнем, ставит его на косую полку позади прилавка и видит, как одна булочка скользит к краю. Булочку спасает палец — палец Генриетты. Девушка бросает на Ингеборг взгляд, значение которого трудно истолковать.

Звенит колокольчик над дверью. Женщина с влажными глазами и в поношенном платье приветствует их кивком. Сетка красных сосудов на ее круглых щеках похожа на карту. Это покупательница. Генриетта бросается к прилавку, опередив Ингеборг, и обслуживает клиентку. Колокольчик снова звенит, и Ингеборг узнает женщину с девочкой. Они обмениваются улыбками и вежливыми фразами, и Ингеборг чувствует, как кто-то другой занимает ее место — кто-то другой внутри нее самой, так что она может остаться у задней стены и наблюдать за всем.

Придворная пекарня Ольсена находится на Сторе Странн-стреде. Здесь сотня сотрудников, и каждое утро повозки стоят в очереди, чтобы доставить муку и хлеб в филиалы в других частях города, в том числе в булочную на Фредериксберггаде, почти на углу с Каттесунет, где работает Ингеборг. Овальная бронзовая вывеска, торчащая из красной кирпичной стены, расположена слишком низко, поэтому порой то один, то другой рабочий задевает ее, если несет лопату на плече. А рабочие тут частые покупатели. Они строят новое здание ратуши, и если ветер дует не в том направлении, он разносит облако строительной пыли по всей Фредериксберггаде. Мастер-пекарь Хольм кипит от ярости. Это портит ему торговлю. Он послал письменную жалобу в мэрию Копенгагена, которая пока еще находится на площади Нюторв, и настаивает, чтобы сотрудницы закрывали дверь за покупателями. К двери булочной ведут три ступеньки, маленькие колокольчики на шнуре трезвонят, стоит ей открыться или закрыться.

Бывают дни, когда Ингеборг измеряет время, оставшееся до момента, когда она сможет позволить себе уйти, звяканьем колокольчика. Она протягивает покупательнице сдачу, хлеб и торт и улыбается. Но улыбается не Ингеборг, а та, другая. Это она провожает покупательницу до двери. Ингеборг позволяет этой другой трепать языком, а потом уже сама закрывает дверь и возвращается к прилавку. Генриетта стоит, как курица гузкой кверху, и поправляет пирожные на витрине. «Сейчас», — думает Ингеборг, и ее пульс учащается. Колокольчик снова звенит, и высокий светловолосый мужчина заходит в булочную.

— Добрый день, фрекен Даниэльсен, — он улыбается и приподнимает кепку.

Ингеборг хорошо его знает. Его зовут Рольф. Он подходит к прилавку прежде, чем она успевает ответить.

— Добрый день. Что бы вы хотели?

— Полкило хлеба «Ильво». Черного.

У молодого человека широкие плечи и узкие бедра, нос широкий и плоский, у него небольшие добрые глаза и белозубая улыбка. Генриетта неоднократно намекала, что юный блондин в кепке неравнодушен к Ингеборг, и эта мысль Ингеборг неприятна. Она утешает себя тем, что Генриетта, очевидно, совершенно не разбирается в противоположном поле, — стоит только посмотреть на ее жениха, чтобы в этом убедиться. Ингеборг, впрочем, не имеет ничего против молодого человека: лучше уж он, чем неуклюжий клоун вроде Эдварда, с которым помолвлена Генриетта.

Эдвард заходит дважды в день в булочную придворного пекаря Ольсена на Фредериксберггаде. Он работает в железнодорожной конторе на Титгенсгаде, где возится с таблицами и платежными ведомостями. Эдвард пухлый, толстозадый, с круглым мальчишеским лицом под шапкой темных, почти черных волос. Стоит Эдварду переступить порог, как Генриетта начинает урчать, как довольная кошка. У них есть свой ритуал: каждый раз Эдвард должен рассказать минимум один анекдот, от которого Генриетта рассмеется. Когда она хохочет особенно звонко, Эдвард по-стариковски покашливает от восторга. К сожалению, это распаляет его, заставляет верить, что он может рассмешить и Ингеборг. Он отпускает забавную шуточку, но от молчания Ингеборг румянец ползет с его щек на шею и он снова покашливает, чтобы скрыть смущение.

Генриетта всегда подкладывает дополнительный крендель, посыпанный сахаром, в его пакет, и оба фыркают от смеха, как будто это что-то значит: что-то особенное. Но самое поразительное то, как они могут болтать, ничего при этом не говоря. Если нет покупателей и Хольм не показывается в булочной, эти двое могут стоять, хихикать и бесконечно обмениваться банальностями: что и как сказал коллега, какая разница между пробниками тканей занавесок, на сколько минут опоздал двенадцатичасовой поезд из Роскилле, — и все это, пока Ингеборг изо всех сил притворяется абсолютно глухой.

Ах, если бы люди думали, что Ингеборг говорит то, что говорит, или не говорит вовсе потому, что она совершенно глухая! Вот было бы здорово. Она упаковывает хлеб для молодого человека в бумагу и не может заставить себя спросить, не нужно ли ему чего-нибудь еще, поэтому протягивает сверток, не говоря ни слова. Она не рассказала Генриетте, что Рольф однажды спросил, когда она заканчивает работу. Впрочем, тут и рассказывать нечего, потому что Ингеборг ничего не ответила, притворившись, что не слышала вопроса. Теперь его зубы блестят:

— Не могли бы вы дать мне венскую булочку?

— К сожалению, они кончились, — вырывается у Ингеборг прежде, чем она вспоминает о двадцати булочках на полке позади нее.

Видел ли он, как она ставила противень на полку? Ингеборг не знает, чем занимается молодой человек: вероятно, каким-то физическим трудом неподалеку. Ей нравится, что он всегда оставляет рабочие ботинки или деревянные башмаки за порогом булочной.

— Вен-ски-е бу-лоч-ки, — тщательно выговаривает молодой человек в замешательстве. — Они отложены?

Ингеборг не отвечает, продолжая вытирать прилавок, как будто она в булочной одна, и думает, что ему нравится не она, а та, другая.

— Вовсе нет, — восклицает Генриетта, подбочениваясь, как будто ее лично оскорбили.

Генриетта смотрит на высокого молодого человека и вдруг разражается громким смехом, что невольно производит впечатление на Ингеборг. «Если бы только я так могла!»

— Сколько вы желаете? — спрашивает Генриетта, склонив голову набок.

— Всего одну, — отвечает молодой человек, и Ингеборг чувствует на себе его взгляд.

Ей в голову внезапно приходит мысль: «Может, он мой брат?»

Генриетта обслуживает его, болтая о погоде и строительной пыли, и Ингеборг думает, что Генриетта всяко может быть помолвлена сразу с двумя. Наконец она пользуется случаем, чтобы развернуться на каблуках и ускользнуть из булочной. Ее сердце колотится так, будто за ней гонятся. Она быстро проходит через пекарню, где подмастерье уже закончил работу. Хольма нигде нет. Ингеборг протискивается мимо большого корыта, где замочено зерно, и хватает газету, лежащую за мешками. Осторожно толкает дверь плечом и спешит через задний двор к туалетам, успевая бросить короткий взгляд в сторону старой бочки, напоминающей человеческий силуэт. Она протягивает руку к железному крюку в деревянной двери — к счастью, она не заперта. Почти вваливается в кабинку, поворачивается, одной рукой задвигая защелку, а другой расстилая на сиденье газету, потом быстро садится, не поднимая подола, и закрывает глаза.

Это лучшее мгновение за весь день. Ингеборг откидывается назад, опирается шеей о деревянную стенку и складывает руки на коленях. Свет просачивается тонкими полосками сквозь вентиляционную решетку в верхней части двери. Она слышит, как захлопываются ворота, как кричат вдалеке дети, как грохочет мимо запряженная лошадьми повозка. Ей нравится сидеть здесь и слушать звуки мира снаружи. Тогда она любит все вокруг. «Если бы только я могла идти по жизни внутри своей собственной маленькой уборной», — думает она. Это звучит почти как одна из плоских шуточек Эдварда.

Трижды в день. Столько раз она может позволить себе исчезнуть на заднем дворе, не возбуждая гнева или подозрений. Она никогда не мочится, но живет и дышит ради этих трех раз. Они — словно три островка в море людей, шума, мнений и несмешных шуток, в которых она ежедневно тонет.

Ингеборг работает у придворного пекаря Ольсена уже год, и в принципе ей тут не плохо. До этого она сидела с детьми торговца Бука на Ревентловсгаде, и там тоже все шло нормально. Дети были милыми, она нянчила их три года. Но все равно каждый день Ингеборг считала часы до того, как сможет пойти домой. Домой?

Всю свою жизнь она прожила у Теодора и Дортеи Кристины Даниэльсен. Это ее родители, а Луиза, Бетти София, Георг, Отто, Петер, Элизабет, Роза Виола и Аксель Иоаким — ее сестры и братья. Но однажды, когда Ингеборг была еще маленькой, Дортея Кристина рассказала, что ее нашли в дырявой лодке у моста Лангебро. Ингеборг почему-то так никогда и не посмела попросить мать признаться, что это была шутка или злое замечание. Вместо этого она много размышляла. Если это правда, значит, она — плод принудительного свидания служанки с хозяином дома? Или с иностранным моряком? Намеревалась ли несчастная девушка сбросить ее с моста, но в последний момент передумала или не решилась и оставила на кучке досок, едва способной держаться на плаву? Много раз Ингеборг запрещала себе думать об этом, но мысли всегда возвращались. Теперь незнание стало частью нее.

Свет проникает с заднего двора и падает сквозь щели на ее колено. Она рисует пальцем овал вокруг светлого пятна. Месяц назад ей, Ингеборг Даниэльсен, исполнилось девятнадцать лет.

Мастер-пекарь Хольм разрешил ей взять один из дешевых тортов домой на Ранцаусгаде. Пассажирка в трамвае вежливо напоминает ей о торте на сиденье, когда она пытается забыть его. Каждый раз, когда ей почти удается избавиться от торта по дороге от остановки — перебросить через изгородь у оранжереи, засунуть за бочки, оставить на пустыре, — ей попадаются навстречу люди. А потом она видит дым над фабрикой «Глуд и Марстранд», и вот она уже на Ранцаусгаде и у входной двери. Ей удается не споткнуться ни о молочные бутылки, ни о деревянные башмаки, грязные рабочие ботинки, кастрюли, помятые цинковые ведра, метлы и лопаты по пути на четвертый этаж. Вскоре вся семья уже теснится за столом в гостиной, не хватает только Луизы и Бетти Софии. Торт исчезает в восьми ртах, Теодор засыпает на конце стола, Дортея Кристина с девочками делают вид, что ничего не замечают, только Петер хихикает.

Ингеборг думает о пикнике летом в парке Дюрехавен. Она сидит на полотенце, а не на двух пледах, как остальные члены семьи. Георг зевает, а ей дарят подарок, который приходится открыть. Это белое платье — поношенное и перешитое, кружевной край не выплетен, а набит, и все равно это слишком много для нее. Она не знает, что сказать. Подарок наверняка предназначен не ей, а той, другой. Стоит жара, Теодор начинает храпеть, Элизабет даже не смотрит в ее сторону, а вот Роза Виола разглядывает Ингеборг Даниэльсен, которой исполняется девятнадцать лет. И если Ингеборг — это она, то никогда еще она не ощущала свое одиночество так остро, как в этот день.

Когда Ингеборг чувствует, что просидела слишком долго в уборной на заднем дворе, она начинает считать швы на платье, пропуская подол между пальцами, пока не делает полный круг. Еще разок, и придется вернуться в булочную. Платье, которое ей подарили на день рождения, она спрятала в нижнем ящике комода в своей комнате на чердаке.

Ингеборг вздрагивает, когда в дверь что-то скребется. Она сжимает край платья в руках, словно четки. Но это не животное, это Генриетта, ее громкий шепот:

— Ингеборг, это я.

Ингеборг отодвигает защелку. Генриетта отталкивает коллегу назад как будто от чего-то убегает, и закрывает за собой дверь. Ингеборг на мгновение слепнет от яркого света и не видит, но чувствует, как ее хватают за руки. Она слышит сбивчивое дыхание у самого лица и успевает подумать: «Она хочет меня поцеловать?» Ингеборг чувствует брызги слюны на щеке у носа, когда Генриетта шепчет:

— Рассказывай.

У Ингеборг всегда было такое чувство, будто коллега задает ей вопросы от лица всех тех людей, с которыми Ингеборг столкнула жизнь, но она понятия не имеет, чего все они от нее хотят. Девушка перед ней — просто эхо. Она не отвечает, и еще несколько капель слюны брызгают на правую щеку:

— Ты беременна, Ингеборг?

В общем-то, она не более удивлена, чем когда кто-то спрашивает ее, как прошел день, или просит передать картошку дальше. В каком-то смысле все эти вопросы одинаково бессмысленны.

— Не волнуйся, — отвечает Ингеборг, чувствуя себя в этот момент взрослой и сильной.

Она может великолепно справиться с этим миром — пусть нападает, посылая в атаку девушек из булочной.

Генриетта стискивает ее руки, явно недовольная ответом. Она медленно выдавливает силу из Ингеборг, пока ничего не остается, кроме слабости в коленях. Ингеборг закусывает губу и смотрит вверх, на щель в двери. Она не знает, что пытается подавить: смех или слезы. Она беременна? Ингеборг думает о двадцати венских булочках на противне, и ее озаряет мысль, похожая на еще одну из плоских шуточек Эдварда: как можно забеременеть, когда ты едва успел родиться?